Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Литература (список заголовков)
23:10 

...Дж. Р.Р. Толкиен

Был замечен скрывающимся
tolkien.su/

"— Конец? Нет. Наш путь не кончается смертью. Смерть — лишь продолжение пути, начертанное всем. Серая, как дождь, завеса этого мира отдернется, и откроется серебристое окно, и ты увидишь…
Белые берега. И за ними — далекие зеленые холмы под восходящим солнцем."

@темы: я фанат!, литература, Толкиен

12:44 

...памяти Рэя Брэдбери

Был замечен скрывающимся
"А что до моего могильного камня? Я хотел бы занять старый фонарный столб на случай, если вы ночью забредете к моей могиле сказать мне «Привет!». А фонарь будет гореть, поворачиваться и сплетать одни тайны с другими – сплетать вечно. И если вы придете в гости, оставьте яблоко для привидений". (с)

@темы: литература

23:38 

...В.П.Катаев

Был замечен скрывающимся
"И все же в этом скудном мире уже были заложены – и только дожидались своего часа – могущественные силы весны. Они ощущались во всем. Но особенно сильно – в луковицах гиацинтов.

Комнатная весна была еще спрятана в темном чулане. Там среди хлама, в мышином запахе домашней рухляди, тетя расставила вдоль стен узкие вазончики. Петя знал, что прорастание голландских луковиц требует темноты. В темноте чулана совершалось таинство роста.

Из шелковой истощенной шелухи луковицы прорезывалась бледная, но крепкая стрела. И мальчик знал, что как раз к самой пасхе чудесно появятся на толстой ножке тугие, кудрявые соцветия бледно-розовых, белых и лиловых гиацинтов."

@темы: литература

14:45 

...Булгаков "Мастер и Маргарита"

Был замечен скрывающимся
Так случилось, что я захотела прочитать этот роман.
К большому счастью, это случилось именно сейчас, а не из-под школьной палки (чему я всегда активно сопротивлялась и успешно динамила школьную программу), т.к. могу со всей уверенностью сказать - этот роман совсем не для школьника, и даже не для студента. Если бы я прочитала его раньше, я не поняла бы многое из того, что является в нем основополагающим.
Я искренне благодарна автору за такое прекрасное описание Москвы, моего родного города, и за то, что Москва в романе фактически самостоятельный персонаж.
Я потрясена самим произведением, его силой, его насыщенностью, и некоторое время после прочтения я была даже подавлена. Слишком сильно представлена тема жизни и смерти, и жизни после смерти, и одиночества, и любви, сильно и пронзительно.
Я опечалена тем, что многие люди видят в этом романе только его мистическую сторону, которая, по сути, является только оболочкой для идей, которые хотел донести до читателя автор. Мне даже показалось, что вся околомистическая суета в романе не очень интересна и как бы не настоящая.
Желание посетить музей в квартире #50 представляется мне теперь несерьезным, хотя я все равно туда схожу, но в основном только ради Бегемота)
А вот на крышу дома Пашкова я бы поднялась, знаю, что это возможно на ночных экскурсиях.
Наверное, начало мая в Москве теперь для меня всегда будет ассоциироваться с этим произведением.
Может быть, я даже схожу в начале мая на Патриаршьи и на Спиридоновку.


@темы: литература

21:58 

...М. Булгаков

Был замечен скрывающимся
"Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна <успокоит его.>"

@темы: литература

22:56 

...Клиффорд Саймак

Был замечен скрывающимся
"Когда идешь назад по временной
оси, тебе встречается не прошлое, а совсем другой мир, другая категория
сознания. Хотя Земля та же самая или почти та же самая. Те же деревья, те
же реки, те же горы, и все-таки мир не тот, который мы знаем. Потому что
он по-другому жил, по-другому развивался. Предыдущая секунда - вовсе не
предыдущая секунда, а совсем другая, особый сектор времени. Мы все время
живем в пределах одной и той же секунды. Двигаемся в ее рамках, в рамках
крохотного отрезка времени, который отведен нашему миру."

"Мы все время думали, что
перемещаемся во времени, а фактически было иначе и ничего похожего. Мы
двигались вместе со временем. Мы говорили: еще секунда прошла, еще минута
прошла, еще час, еще день, - а на самом деле ни секунда, ни минута, ни час
никуда не делись. Все время оставалась одна и та же секунда. Просто она
двигалась - и мы двигались вместе с ней."

@темы: литература

22:25 

...Лора Палмер

Был замечен скрывающимся
22:47 

...очередная подборка книг.

Был замечен скрывающимся
1. Рэй Брэдбери "Смерть - дело одинокое".
Прекрасная, истинно брэдбериевская книга, полная ночных ливней, трамваев, шума прибоя, ветхих домов, запахов, солнечных раскаленных полдней, ночных шорохов...да всего комплекса примет фирменного стиля моего любимого автора.
Действие происходит в Лос-Анжелесе, в районе Венеция, и это уже интересно и знаково.
Шум моря и зеленые каналы.Звонки телефонов в пустых будках в три часа ночи. Немое черно-белое кино.
Я не могла оторваться, я не читала, я пила эту книгу.
Что касается главной мысли, то она заключена в названии, однако, я бы ее немного пояснила:
человек становится мишенью для смерти, когда начинает жить по инерции, не ощущая ни вкуса каждого прожитого дня, ни родственной души хотя бы на другом конце телефонного провода.
И - да! Я считаю, что это произведение относится к категории must reed, несмотря на то, является человек поклонником Брэдбери, или нет.

2. Филип Киндред Дик "Вторая модель".
Все немного не так, как в фильме "Крикуны", то есть тьфу! Это в фильме все не так)
Не могу от такого восприятия отделаться, т.к. сначала я много и долго смотрела фильмы по мотивам книг Дика.
Но мне понравилось, кстати, главная мысль в повести вообще другая) А вот сами резаки (или крикуны) в книге называются "когти", мне это не понравилось(

3. Филип Киндред Дик "Особое мнение".
Мне не очень понравилось. Возможно, потому, я опять слишком привыкла к кинематографической яркости экранизации.

4. Рэймонд Чандлер "Рыжий ветер".
Перечитала повесть, знакомую еще с детства. Исключительно из-за описания горячего, насыщенного песком ветра из калифорнийской пустыни, которое присутствует на протяжении всего произведения.
Ну и мой восторг от шикарных тридцатых никто не отменял)

@темы: литература

20:00 

...про книги

Был замечен скрывающимся
Я давно уже не писала отзывов, но это не значит, что я ничего не читаю.
Более того, я освоила и основательно подсела на новую (для меня) технологию: чтение книг со смартфона.
Теперь даже в метро читаю, и меня даже не укачивает, тогда как от чтения обычной книги в транспорте это происходит очень быстро.
Однако, понимаю, что не могу писать полноценные отзывы. То ли разучилась, то ли "не время для орехов" (с)
То ли интернет-зависимость уменьшилась, что не может не радовать))
Я подумала и решила, что буду писать о прочитанных книгах кратко, по несколько предложений, и порциями, тем более, что с монитора и с экрана телефона я читаю просто с космической скоростью, и мне теперь постоянно не хватат литературы)
Итак, за период апрель-июнь 2011:
1. Д. Хеллер "Уловка-22".
Мне, как ни странно, понравилась абсурдистская манера повествования. Может потому, что она была в мягкой форме, т.е. не была чрезмерной, а лишь ровно столько, сколько требуется, чтобы показать и без того очевидный абсурд военной машины и кровопролития. Напомню, действие происходит в основном в лагере американских летчиков на маленьком итальянском острове в конце второй мировой войны.
2. Д. Глуховский "Метро-2034".
Насколько я восторгалась "Метро-2033", настолько я разочарована продолжением. Я даже решила больше Глуховского не читать, вот. Все хорошо в меру, тем более, что по прошествии времени даже в первом романе замечаешь как бы много ...лажи и шероховатостей, а уж про второй даже и говорить не хочу.
Главным достоинством романов про Метро была и остается сама вселенная Метро, но во второй раз она уже так не поражает, как в первый (три года назад), а уж примитивный сюжет и наличие каких то штампованных персонажей и нестрашных чудовищ - это вообще ни о чем.
Но больше всего меня поразил плагиат Толкиена, мне показалось, что автор лично меня считает тупой и неразвитой, да.
3. Й.А.Линдквист "Блаженны мертвые".
Весьма неплохой роман уважаемого Йона Айвиде. Не такой, правда, хороший, как "Впусти меня", но все равно захватывающий. И ровно настолько же переступающий грань дозволенного, как и "Впусти меня", совсем чуть-чуть, но все же уже по ТУ сторону, а не по ЭТУ, и да - это так же круто!
Души вернулись в тела умерших, зачастую уже разложившиеся и не приспособленные ... для чего либо вообще, и никто не знает, что с этим делать, ни сами умершие, ни живые, ни правительство, и правовых норм на подобные случаи тоже не существует. Сразу оговорюсь - это ни разу ни про зомби!!!! Это...
в общем, это Линдквист, и этим все сказано, действие происходит опять в Стокгольме, только не в конце октября, а в середине аномально жаркого и душного лета, и я очень советую этот роман.
4. У. Стайрон "Долгий марш".
Почти военная драма, на самом деле, перечитывала эту повесть, в первый раз я с ней познакомилась еще в подростковом возрасте.
Шикарно написанное пацифистское произведение, мне также понравилось, как и в первый раз.
Хочу еще почитать при случае Стайрона.
5. Рэй Брэдбери "Смерть - дело одинокое".
Только начала читать, и, наверное, напишу про книгу в другом обзоре прочитанного, но не могу удержаться и не написать, насколько я соскучилась по Брэдбери, по его стилю, по его уникальной ночной темноте, и старым трамваям, и вечному одиночеству - я прямо жадно впитываю книгу, и чувствую, что я по-прежнему его поклонник, причем от слова "поклоняться".

@темы: литература

22:51 

...Р.Брэдбери "Разговор заказан заранее".

Был замечен скрывающимся
Рэй Брэдбери. Разговор оплачен заранее

--------------------
Рэй Брэдбери. Разговор оплачен заранее
[= Ночной звонок;= Оплачено полностью].
Ray Bradbury. Night Call, Collect.
--------------------

С чего это в памяти всплыли вдруг старые стихи? Ответа он и сам не
знал, но - всплыли:

Представьте себе, представьте еще и еще раз,
Что провода, висящие на черных столбах,
Впитали миллиардные потоки слов человечьих,
Какие слышали каждую ночь напролет,
И сберегли для себя их смысл и значенье...

Он запнулся. Как там дальше? Ах, да...

И вот однажды, как вечерний кроссворд,
Все услышанное составили вместе
И принялись задумчиво перебирать слова,
Как перебирает кубики слабоумный ребенок...

Опять запнулся. Какой же у этих стихов конец? Постой-ка...

Как зверь безмозглый
Сгребает гласные и согласные без разбора,
За чудеса почитает плохие советы
И цедит их шепотком, с каждым ударом сердца
Строго по одному...
Услышит резкий звонок, поднимает трубку,
И раздастся голос - чей? Святого духа?
Призрака из дальних созвездий?
А это - он. Зверь.
И с присвистом, смакуя звуки,
Пронесшись сквозь континенты, сквозь безумие
Времени,
Зверь вымолвит по слогам:
- Здрав-ствуй-те...

Он перевел дух и закончил:

Что же ответить ему, прежде немому,
Затерянному неведомо где роботу-зверю,
Как достойно ответить ему?

Он замолк.
Он сидел и молчал. Восьмидесятилетний старик, он сидел один в пустой
комнате в пустом доме на пустой улице пустого города, на пустой планете
марс.
Он сидел, как сидел последние полвека: сидел и ждал.
На столе перед ним стоял телефон. Телефон, который давным-давно не
звонил.
И вот телефон затрепетал, тайно готовясь к чему-то. Быть может,
именно этот трепет вызвал в памяти забытое стихотворение.
Ноздри у старика раздулись. Глаза широко раскрылись.
Телефон задрожал - тихо, почти беззвучно.
Старик наклонился и уставился на телефон остановившимися глазами.
Т_е_л_е_ф_о_н_ з_а_з_в_о_н_и_л.
Старик подпрыгнул, отскочил от телефона, стол полетел на пол. Старик
закричал, собрав все силы:
- Нет!...
Телефон зазвонил опять.
- Не-е-ет!..
Старик хотел было протянуть руку к трубке, протянул - и сбил аппарат
со стола. Телефон упал на пол как раз в ту секунду, когда зазвонил в
третий раз.
- Нет, нет... о, нет... - повторял старик тихо, прижимая руки к
груди, покачивая головой, а телефон лежал у его ног. - Этого не может
быть... Этого просто не может быть...
Потому что как-никак он был один в комнате в пустом доме в пустом
городе на планете марс, где в живых не осталось никого, только он один,
король пустынных гор...
И все же...
- Бартон!..
Кто-то звал его по фамилии.
Нет, послышалось. Просто что-то трещало в трубке, жужжало, как
кузнечики и цикады дальних пустынь.
"Бартон? - подумал он. - Ну, да... ведь это же я!.."
Старик так давно не слышал звука своего имени, что совсем его
позабыл. Он не принадлежал к числу тех, кто способен разговаривать сам с
собой. Он никогда...
- Бартон! - позвал телефон. - Бартон! Бартон! Бартон!..
- Замолчи! - крикнул старик.
И пнул трубку ногой. Потея и задыхаясь, наклонился, чтобы положить ее
обратно на рычаг.
Но едва он водворил ее на место, проклятый аппарат зазвонил снова.
На сей раз старик стиснул телефон руками, сжал так, будто хотел
задушить звук, но в конце концов костяшки пальцев побелели, и он, разжав
руки, поднял трубку.
- Бартон!.. - Донесся голос издалека, за миллиард миль.
Старик подождал - сердце отмерило еще три удара, - затем сказал:
- Бартон слушает...
- Ну, ну, - отозвался голос, приблизившийся теперь до миллиона миль.
- Знаешь, кто с тобой говорит?..
- Черт побери, - сказал старик. - Первый звонок за половину моей
жизни, а вы шутки шутить..
- Виноват. Это я, конечно, зря. Само собой, не мог же ты узнать свой
собственный голос. Собственный голос никто не узнает. Мы-то сами слышим
его искаженным, сквозь кости черепа... С тобой говорит Бартон.
- Что?!..
- А ты думал кто? Командир ракеты? Думал, кто-нибудь прилетел на
марс, чтобы спасти тебя?..
- Да нет...
- Какое сегодня число?
- Двадцатое июля две тысячи девяносто седьмого года.
- Бог ты мой! Шестьдесят лет прошло! И что, ты все это время так и
сидел, ожидая прибытия ракеты с земли?
Старик молча кивнул.
- Послушай, старик, теперь ты знаешь, кто говорит?
- Знаю. - Он вздрогнул. - Вспомнил. Мы с тобой одно лицо. Я Эмиль
Бартон и ты Эмиль Бартон.
- Но между нами существенная разница. Тебе восемьдесят, а мне
двадцать. У меня еще вся жизнь впереди!..
Старик рассмеялся - и тут же заплакал навзрыд. Он сидел и держал
трубку в руке, чувствуя себя глупым, заблудившимся ребенком. Разговор этот
был немыслим, его не следовало продолжать - и все-таки разговор
продолжался. Совладав с собой, старик прижал трубку к уху и сказал:
- Эй, ты там! Послушай... О господи, если б только я мог предупредить
тебя! Но как? Ты ведь всего-навсего голос. Если бы я мог показать тебе,
как одиноки предстоящие годы... Оборви все разом, убей себя! Не жди! Если
б ты мог понять, что значит превратиться из того, что ты есть, в то, что
есть я сегодня, теперь, на этом конце провода...
- Чего нельзя, того нельзя, - рассмеялся молодой Бартон
далеко-далеко. - Я же не могу знать, ответил ли ты на мой звонок. Все это
автоматика. Ты разговариваешь с записью, а вовсе не со мной. Сейчас две
тысячи тридцать седьмой год, для тебя - шестьдесят лет назад. На Земле
сегодня началась атомная война. Всех колонистов отозвали с Марса на
ракетах. А я отстал...
- Помню, - прошептал старик.
- Один на Марсе, - рассмеялся молодой голос. - Месяц, год - не все
равно! Продукты есть, книги есть. В свободное время я подобрал фонотеку на
десять тысяч слов - ответы надиктованы моим же голосом и подключены к
телефонным реле. Буду сам себе звонить, заведу собеседника...
- Да, да...
- Шестьдесят лет спустя мои записи мне позвонят. Я, правда, не верю,
что пробуду на Марсе столько лет. Просто мысль такая замечательная в
голову пришло, средство убить время. Это действительно ты, Бартон? Ты -
это я?
Слезы текли из глаз старика.
- Да, да...
- Я создал тысячу Бартонов, тысячу магнитофонных записей, готовых
ответить на любые вопросы, и разместил их в тысяче марсианских городов.
Целая армия Бартонов по всей планете, покуда сам я жду возвращения
ракет...
- Дурак! - Старик устало покачал головой. - Ты прождал шестьдесят
лет. Состарился, ожидая, и все время один. И теперь ты стал я, и ты
по-прежнему один, один в пустых городах...
- Не рассчитывай на мое сочувствие. Ты для меня чужак, ты живешь в
иной стране. Зачем мне грустить? Раз я диктую эти записи, я живой. И ты,
раз ты слушаешь их, тоже живой. Но друг друга понять мы не можем. Ни один
из нас не может ни о чем предупредить другого, хоть мы и перекликаемся
через годы - один автоматически, другой по-человечески страстно. Я живу
сейчас. Ты живешь позже меня. Пусть это бред. Плакать не стану - будущее
мне неведомо, а раз так, я остаюсь оптимистом. Записи спрятаны от тебя и
лишь реагируют на определенные раздражители с твоей стороны. Можешь ты
потребовать от мертвеца, чтобы он зарыдал?..
- Прекрати! - воскликнул старик. Он ощутил знакомый приступ боли. На
него накатила тошнота - и чернота. - Боже, как ты был бессердечен! Прочь,
прочь!..
- Почему _б_ы_л_, старина? Я _е_с_т_ь_. Пока лента скользит по
тонвалу, пока крутятся бобины и скрытые от тебя электронные глаза читают,
выбирают и трансформируют слова тебе в ответ, я буду молод - и буду
жесток. Я останусь молод и жесток и тогда, когда ты давным-давно умрешь.
До свидания...
- Постой! - вскричал старик.
Щ_е_л_к!


Бартон долго сидел, сжимая умолкшую трубку. Сердце болело нестерпимо.
Каким сумасшествием это было! Он был молод - и как глупо, как
вдохновенно шли те первые годы одиночества, когда он монтировал все эти
управляющие схемы, пленки, цепи, программировал вызовы на реле времени...
Звонок.
- С добрым утром, Бартон! Говорит Бартон. Семь часов. А ну, вставай,
поднимайся!..
Опять!
- Бартон? Говорит Бартон. В полдень тебе предстоит поехать в
Марстаун. Установить там телефонный мозг. Хотел тебе об этом напомнить.
- Спасибо.
Звонок!
- Бартон? Это я, Бартон. Пообедаем вместе? В ресторане "ракета"?
- Ладно.
- Там и увидимся. Пока!..
Дз-з-з-иин-нь-нь!
- Это ты? Хотел подбодрить тебя. Выше нос, и так далее. А вдруг
именно завтра за нами прилетит спасательная ракета?
- Завтра, завтра, завтра - завтра...
Щелк!
Но годы обратились в дым. И Бартон сам заглушил коварные телефоны и
все их хитроумные реплики. Теперь телефоны должны были вызвать его только
после того, как ему исполнится восемьдесят, если он еще будет жив. И вот
сегодня они звонят, и прошлое дышит ему в уши, нашептывает, напоминает...
Телефон. Пусть звонит.
"Я же вовсе не обязан отвечать", - подумал он.
Звонок!
"Да ведь там и нет никого", - подумал он.
Опять звонок!
"Это будто сам с собой разговариваешь, - подумал он. - Но есть
разница. Господи, и какая разница!.."
Он ощутил, как его рука сама подняла трубку.
- Алло, старик Бартон, говорит молодой Бартон. Мне сегодня двадцать
один! За прошедший год я установил мыслящие голоса еще в двухстах городах.
Я заселил Марс Бартонами!..
- Да, да...
Старик припомнил те ночи, шесть десятилетий назад, когда он носился
сквозь голубые горы и железные долины в грузовике, набитом всякой
техникой, и насвистывал веселые песенки. Еще один аппарат, еще одно реле.
Хоть какое-то занятие. Приятное, необычное, грустное. Скрытые голоса.
Скрытые, запрятанные. В те молодые годы смерть не была смертью, время не
было временем, а старость казалась лишь смутным эхом из глубокого грота
грядущих лет. Молодой идиот, садист, дурак, и не помышлявший о том, что
снимать урожай придется ему самому...
- Вчера вечером, - сказал Бартон двадцати одного года от роду, - я
сидел в кино посреди пустого города. Прокрутил старую ленту с Лорелом и
Харди. Ох и смеялся же я!..
- Да, да...
- У меня родилась идея. Я записал свой голос на одну и ту же пленку
тысячу раз подряд. Запустил ее через громкоговорители - звучит, как ты,
что двери в городе хлопают, и дети поют, и радиолы играют, все по часам.
Если не смотреть в окно, только слушать - все в порядке. А выглянешь -
иллюзия пропадает. Наверное, начинаю чувствовать свое одиночество.
- Вот тебе и первый сигнал, - сказал старик.
- Что?
- Ты впервые признался себе, что одинок...
- Я поставил опыты с запахами. Когда я гуляю по пустым улицам, из
домов доносятся запахи бекона, яичницы, ветчины, жаркого. Все с помощью
потайных устройств...
- Сумасшествие!
- Самозащита!..
- Я устал...
Старик бросил трубку. Это уже чересчур. Прошлое захлестывает его...
Пошатываясь, он спустился по лестнице и вышел на улицу.
Город лежал в темноте. Не горели большие красные неоновые огни, не
играла музыка, не носились в воздухе кухонные запахи. Давным-давно
забросил он фантастику механической лжи. Прислушайся! Что это - шаги?..
Запах! Вроде бы клубничный пирог... Он прекратил все это раз и навсегда.
Он подошел к каналу, где в дрожащей воде мерцали звезды.
Под водой, шеренга к шеренге, как рыба в стае, ржавели роботы -
механическое население марса, которое он создавал в течение многих лет,
пока внезапно не понял жуткой бессмысленности того, что делает, и не
приказал им - раз, два, три, четыре! - следовать на дно канала, и они
утонули, пуская пузыри, как пустые бутылки. Он истребил их всех -
безжалостно истребил.
В неосвещенном коттедже тихо зазвонил телефон.
Он прошел мимо. Телефон замолк.
Зато впереди, в другом коттедже, забренчал звонок, словно догадался о
его приближении. Он побежал. Звонок остался позади. Но на смену пришли
другие звонки - в этом домике, в том, здесь, там, повсюду! Он рванулся
прочь. Еще звонок!
- Ладно! - Закричал он в изнеможении. - Ладно, иду!..
- Алло, Бартон!..
- Что тебе?
- Я одинок. Я существую, только когда говорю. Значит, я должен
говорить. Ты не можешь заставить меня замолчать...
- Оставь меня в покое! - в ужасе воскликнул старик. - Ох. Сердце...
- Говорит Бартон. Мне двадцать четыре. Еще два года прошло. А я все
жду. И мне все более одиноко. Прочел "Войну и мир". Выпил реку вина.
Обошел все рестораны - и в каждом был сам себе официант, и повар, и
оркестрант. Сегодня играю в фильме в кинотеатре "Тиволи". Эмиль Бартон в
"Бесплодных усилиях любви" исполнит все роли, некоторые в париках!..
- Перестань мне звонить, или я тебя убью!..
- Не сможешь. Сперва найди меня!
- И найду.
- Ты же забыл, где ты меня спрятал. Я везде: в кабелях и коробках, в
домах, и в башнях, и под землей. Давай убивай! И как ты назовешь это?
Телеубийство? Самоубийство? Завидуешь, не так ли? Завидуешь мне,
двадцатичетырехлетнему, ясноглазому, сильному, молодому... Ладно, старик,
стало быть, война! Война между нами! Между мной - и мной! Нас тут целый
полк всех возрастов против тебя, единственного настоящего. Валяй, об'являй
войну!..
- Я убью тебя!
Щелк! Тишина.
Он вышвырнул телефон в окно.


В полночный холод автомобиль пробирался по глубоким долинам. На полу
под ногами Бартона были сложены пистолеты, винтовки, взрывчатка. Рев
машины отдавался в его истонченных, усталых костях.
"Я найду их, - думал он, - найду и уничтожу всех до единого. Господи,
и как он только может так поступать со мной?.."
Он остановил машину. Под заходящими лунами лежал незнакомый город.
Над городом висело безветрие.
В холодеющих руках у него была винтовка. Он смотрел на столбы, башни,
коробки. Где в этом городе запрятан голос? Вон на той башне? Или на этой?
Столько лет прошло! Он судорожно глянул в одну сторону, в другую.
Он поднял винтовку.
Башня развалилась с первого выстрела.
"А надо все, - подумал он. Придется срезать все башни. Я забыл,
забыл! Слишком это было давно..."
Машина двинулась по безмолвной улице.
Зазвонил телефон.
Он бросил взгляд на вымершую аптеку.
Телефон!
Сжав винтовку, он сбил выстрелом замок и вошел внутрь.
Щелк!
- Алло, Бартон! Предупреждаю: не пытайся разрушить все башни или
взорвать их. Сам себе перережешь глотку. Одумайся...
Щелк!
Он тихо отошел от телефона и двинулся на улицу, а сам все
прислушивался к смутному гулу башен - гул доносился сверху, они все еще
действовали, все еще оставались нетронуты. Посмотрел на них - и вдруг
сообразил.
Он не вправе их уничтожить. Допустим, с земли прилетит ракета -
сумасбродная мысль, но допустим, она прилетит сегодня, завтра, через
неделю. И сядет на другой стороне планеты, и кто-то захочет связаться с
Бартоном по телефону и обнаружит, что вся связь прервана...
Он опустил винтовку.
- Да не придет ракета, - возразил он себе вполголоса. - Я старик.
Слишком поздно...
"Ну, а вдруг придет, - подумал он, - а ты и не узнаешь... Нет, надо,
чтобы связь была в порядке..."
Опять зазвонил телефон.


Он тупо повернулся. Прошаркал обратно в аптеку, непослушными пальцами
поднял трубку.
- Алло!..
Незнакомый голос.
- Пожалуйста, - сказал старик, - оставь меня в покое...
- Кто это, кто там? Кто говорит? Где вы? - откликнулся изумленный
голос.
- Подождите. - Старик пошатнулся. - Я Эмиль Бартон. Кто со мной
говорит?
- Говорит капитан Рокуэлл с ракеты "Аполлон-48". Мы только что с
Земли...
- Нет, нет, нет!..
- Вы слушаете меня, мистер Бартон?
- Нет, нет! Этого быть не может...
- Где вы?
- Врешь! - Старику пришлось прислониться к стенке будки. Глаза его
ничего не видели. - Это ты, Бартон, потешаешься надо мной, обманываешь
меня снова!..
- Говорит капитан Рокуэлл. Мы только что сели. В Новом Чикаго. Где
вы?
- В Гринвилле, - прохрипел старик. - Шестьсот миль от вас.
- Слушайте, Бартон, могли бы вы приехать сюда?
- Что?
- Нам нужно провести кое-какой ремонт. Да и устали за время полета.
Могли бы вы приехать помочь?
- Да, конечно.
- Мы на поле за городом. К завтрашнему дню доберетесь?
- Да, но...
- Что еще?
Старик погладил трубку.
- Как там Земля? Как Нью-Йорк? Война кончилась? Кто теперь президент?
Что с вами случилось?..
- Впереди уйма времени. Наговоримся, когда приедете.
- Но хоть скажите, все в порядке?
- Все в порядке.
- Слава богу. - Старик прислушался к звучанию далекого голоса. - А вы
уверены, что вы капитан Рокуэлл?
- Черт возьми!..
- Прошу прощения...
Он повесил трубку и побежал.
Они здесь, после стольких лет одиночества - невероятно! - Люди с
земли, люди, которые возьмут его с собой, обратно к земным морям, горам и
небесам...
Он завел машину. Он будет ехать всю ночь напролет. Риск стоит того -
он вновь увидит людей, пожмет им руки, услышит их речь...
Громовое эхо мотора неслось по холмам.
Но этот голос... Капитан Рокуэлл. Не мог же это быть он сам сорок лет
назад... Он не делал, никогда не делал подобной записи! А может, делал? В
приступе депрессии, в припадке пьяного цинизма не выдумал ли он однажды
ложную запись ложной посадки на марсе ракеты с поддельным капитаном и
воображаемой командой? Он зло мотнул головой. Нет! Он просто
подозрительный дурак. Теперь не время для сомнений. Нужно всю ночь, ночь
напролет мчаться вдогонку за марсианскими лунами. Ох и отпразднуют же они
эту встречу!..
Взошло солнце. Он бесконечно устал, шипы сомнений впивались в душу,
сердце трепетало, руки судорожно сжимали руль, - но как сладостно было
предвкушать последний телефонный звонок: "Алло, молодой Бартон! Говорит
старый Бартон. Сегодня я улетаю на Землю. Меня спасли!.." Он слегка
усмехнулся.
В тенистые предместья Нового Чикаго он въехал перед закатом. Вышел из
машины - и застыл, уставясь на бетон космодрома, протирая воспаленные
глаза.
Поле было пустынно. Никто не выбежал ему навстречу. Никто не тряс ему
руку, не кричал, не смеялся.
Он почувствовал, как заходится сердце. А потом - тьма и ощущение,
словно падаешь сквозь пустоту. Он побрел к какой-то низкой постройке.
Там стояли в ряд шесть телефонов.
Он ждал, задыхаясь.
Наконец - звонок.
Он поднял тяжелую трубку.
Голос:
- А я еще думал - доберешься ли ты живым...
Старик ничего не ответил, просто стоял и держал трубку в руке.
- Докладывает капитан Рокуэлл, - продолжал голос. - Какие будут
приказания, сэр?
- Ты!.. - простонал старик.
- Как сердчишко, старик?
- Нет!..
- Надо же было мне как-то разделаться с тобой, чтобы сохранить жизнь
себе, - если, конечно, можно сказать, что магнитозапись живет...
- Я сейчас еду обратно, - ответил старик. - И терять мне уже нечего.
Я буду взрывать все подряд, пока не убью тебя!
- У тебя сил не хватит. Почему, как ты думаешь, я заставил тебя ехать
так далеко и так быстро? Это была последняя твоя поездка!..
Старик ощутил, как дрогнуло сердце. Никогда уже он не сможет
добраться до других городов... Война проиграна. Он упал в кресло, изо рта
у него вырывались тихие скорбные звуки. Он смотрел неотрывно на остальные
пять телефонов. Как по сигналу, они зазвонили хором. Гнездо с пятью
отвратительными, галдящими птицами!
Трубки поднялись сами собой.
Комната поплыла перед глазами.
- Бартон, Бартон, Бартон!..
Он сжал один из аппаратов руками. Он душил телефон, а тот по-прежнему
смеялся над ним. Стукнул по телефону. Пнул ногой. Намотал горячий провод,
как серпантин, на пальцы и рванул. Провод сполз к его непослушным ногам.
Он разломал еще три аппарата. Наступила внезапная тишина.
И, словно тело Бартона обнаружило вдруг то, что долго держало в
тайне, оно начало оседать на усталых костях. Ткань век опала, как лепестки
цветов. Рот сморщился. Мочки ушей оплыли расплавленным воском. Он уперся
руками себе в грудь и упал ничком. И остался лежать. Дыхание остановилось.
Сердце остановилось.


Долгая пауза - и зазвонили уцелевшие два телефона.
Где-то замкнулось реле. Два телефонных голоса соединились напрямую
друг с другом.
- Алло, Бартон?
- Да, Бартон?
- Мне двадцать четыре.
- А мне двадцать шесть. Мы оба молоды. Что стряслось?
- Не знаю. Слушай.
В комнате тишина. Старик на полу недвижим. В разбитое окно задувает
ветер. Воздух свеж и прохладен.
- Поздравь меня, Бартон! Сегодня у меня день рождения, мне двадцать
шесть!
- Поздравляю!..
Голоса запели в унисон, они пели о дне рождения, и ветерок подхватил
пение, вынес из окна и понес тихо, чуть слышно, по мертвому городу.

@темы: литература, я фанат!

23:54 

...У. Джэкобс "Обезьянья лапа".

Был замечен скрывающимся
Уильямс Джэкобс

ОБЕЗЬЯНЬЯ ЛАПА

Перевод С. Годунова


За окном стояла холодная сырая ночь, а в небольшой гости-
ной на вилле Лейкснэм шторы были задернуты и ярко горел
огонь в камине. Отец и сын сидели за шахматами. Отец, погло-
щенный какими-то радикальными идеями относительно игры, так
рискованно поставил короля, что даже пожилая седая дама, си-
дящая с вязанием у огня, не смогла удержаться от коммента-
рия.
- Только прислушайтесь, как взвывает ветер, - сказал мис-
тер Уайт, слишком поздно заметивший роковую ошибку и пытаю-
щийся отвлечь внимание сына от своего неудачного хода.
- Я слышу, - не отрывая взгляда от доски и протянув руку,
ответил тот. - Шах!
- Сомневаюсь, что он сегодня придет, - произнес отец, де-
лая ход.
- Мат, - ответил сын.
- Нет ничего хуже, чем жить в такой глуши, - вдруг с нео-
жиданным напором в голосе прокричал мистер Уайт, - вдали от
всякой цивилизации, в этой непролазной ужасной дыре! Вместо
дороги - болото какое-то. Не знаю, о чем там люди думают.
Они, наверное, считают, что если у дороги осталось только
два дома, то и дорога-то не нужна!
- Не переживай, дорогой, - пыталась успокоить его жена, -
может быть, в следующий раз выиграешь.
Мистер Уайт резко вскинул глаза и успел уловить, как жена
и сын обмениваются понимающими взглядами. Слова застыли у
него на губах, и он спрятал виноватую улыбку в жидкой седой
бороде.
- А вот и он, - произнес Герберт, услышав стук хлопнувшей
калитки и звук приближающихся тяжелых шагов.
Мистер Уайт поспешно поднялся и направился открывать
дверь. Из прихожей послышалось, как он выражает пришедшему
сочувствие по поводу тяжелой и длинной дороги, с чем тот
полностью согласился. Гость оказался высоким и плотным гос-
подином с маленькими, словно бусинки, глазами и румяными ще-
ками.
- Старшина Моррис, - объявил мистер Уайт.
Старшина пожал всем руки и, усевшись на предложенное ему
кресло у камина, с удовольствием смотрел, как хозяин достает
бокалы и бутылку виски и ставит на газ небольшой медный чай-
ник.
После третьего бокала глаза гостя заблестели и, развалив-
шись в кресле и расправив плечи, он принялся болтать. Все
члены семьи собрались вокруг него и с интересом слушали, как
он рассказывает о каких-то странных событиях и чьих-то доб-
лестных поступках, о войнах и о каких-то необычных народах.
- Хотел бы я побывать в Индии, - проговорил Уайт-старший,
- так просто, посмотреть страну.
- Лучше оставайтесь там, где живете, - качая головой, от-
ветил Моррис. Он поставил пустой бокал, вздохнул и снова по-
качал головой.
- Мне все-таки хотелось бы посмотреть на старинные храмы,
факиров и фокусников, - не унимался мистер Уайт. - Кстати,
на днях вы начали рассказывать мне про какую-то обезьянью
лапу, Моррис?
- Да так, ерунда, - быстро проговорил тот. - По крайней
мере, ничего интересного.
- Про обезьянью лапу? - с любопытством спросила миссис
Уайт.
- Ну, в общем, о том, что принято называть фокусами, -
как бы между делом ответил старшина.
Трое слушателей с нетерпением подались вперед. Гость рас-
сеянно поднес пустой бокал к губам, затем поставил обратно
на стол. Хозяин наполнил его виски.
- Если поглядеть с одной стороны, - сказал старшина, ро-
ясь в кармане, - это всего лишь обыкновенная маленькая засу-
шенная лапка.
Он вынул что-то из кармана и протянул слушающим. Миссис
Уайт с отвращением откинулась на спинку кресла, но ее сын
взял лапу и принялся разглядывать ее.
- Ну и что в ней особенного? - поинтересовался мистер
Уайт, после того как взял лапу у сына, рассмотрел ее и поло-
жил на стол.
- Ее заколдовал один старый факир, - ответил старшина, -
один святой человек. Он хотел показать, что судьба управляет
жизнью людей и что те, кто пытаются вмешаться в нее, делают
это себе во вред. Эта лапа заколдована им таким образом, что
может выполнить по три желания трех человек.
- А почему бы вам не загадать желания, сэр? - поинтересо-
вался Герберт.
Старшина взглянул на него так, как обычно глядят на само-
надеянную молодежь люди, умудренные жизненным опытом.
- Я загадывал, - спокойно ответил он, но лицо его поблед-
нело.
- И что, эти три желания исполнились? - спросила миссис
Уайт.
- Да, - сказал Моррис. Бокал, который он держал у рта,
постукивал о его крепкие зубы.
- А еще кто-нибудь загадывал желания? - не унималась она.
- Да, человек, который первый держал эту лапу в руках. Не
знаю, каковы были его первые два желания, но в третьем он
желал своей смерти. Вот так лапа и оказалась у меня.
Тон его был настолько серьезен, что в комнате воцарилось
гробовое молчание.
- Если вы уже загадали три желания, то теперь лапа вам
больше не нужна, Моррис, - наконец нарушил молчание мистер
Уайт. - Зачем вы ее храните?
Старшина покачал головой.
- Так, из прихоти, - медленно проговорил он. - Я подумы-
вал о том, чтобы продать ее, но в конце концов решил, что не
сделаю этого. Она и так уже принесла достаточно горя. Кроме
того, никто ее не купит. Некоторые считают, что это все бас-
ни, а те, кто и верят, хотят сначала опробовать ее, а затем
уже покупать.
- Если бы у вас была возможность загадать еще три жела-
ния, вы бы воспользовались ею? - уставившись на Морриса,
спросил мистер Уайт.
- Не знаю, - ответил тот, - даже и не знаю.
Он взял лапу и, крутя ее между пальцами, вдруг бросил в
огонь. Уайт, вскрикнув, нагнулся к камину и вытащил ее.
- Лучше бы ей сгореть, - торжественно произнес старшина.
- Если она вам больше не нужна, Моррис, отдайте ее мне, -
попросил мистер Уайт.
- Нет, - наотрез отказался тот, - я бросил ее в огонь.
Если вы сохраните ее, не обвиняйте меня в том, что может
случиться. Будьте разумны, бросьте ее обратно в огонь.
Мистер Уайт отрицательно покачал головой и принялся вни-
мательно рассматривать свое приобретение.
- Что нужно сделать, чтобы загадать желание? - спросил он.
- Зажать лапу в правой руке и вслух произнести желание.
Но помните, я предупреждал вас о последствиях.
- Прямо как в "Тысяче и одной ночи", - заметила миссис
Уайт, поднимаясь и направляясь на кухню готовить ужин. - Не
пожелать ли тебе, чтобы у меня было четыре руки, чтобы я
быстрее со всем управлялась?
Мистер Уайт вынул из кармана талисман, и все трое, видя,
как встревоженный старшина хватает его за руку, от души
рассмеялись, а Моррис сказал:
- Если вы уж решили что-то загадывать, то что-нибудь ра-
зумное!
Мистер Уайт засунул лапу обратно в карман и, расставляя
кресла, пригласил гостя к столу. Во время ужина о лапе поза-
были, а затем все расселись и снова принялись слушать расс-
казы Морриса про его приключения в Индии.
Как только гость ушел, Герберт заявил:
- Если рассказ Морриса про лапу такое же вранье, как то,
о чем он трепался весь вечер, то у нас ничего, конечно, не
выйдет.
- А ты ему что-нибудь дал взамен за лапу? - пристально
глядя на мужа, спросила миссис Уайт.
- Да так, пустячок; хоть он и упирался, но я все же зас-
тавил его взять. А он опять принялся уговаривать меня выбро-
сить лапу.
- Какой кошмар! - с напускным ужасом воскликнул Герберт.
- Ну уж нет, мы попросим у лапы богатства и счастья, чтобы
ты, папа, стал императором и не сидел больше под башмаком у
мамы!
Произнеся это, он метнулся вокруг стола, спасаясь от ма-
тери, которая, вооружившись салфеткой, ринулась за ним.
Тем временем мистер Уайт достал из кармана лапу и с по-
дозрением принялся снова рассматривать ее.
- Даже и не знаю, что пожелать, - медленно произнес он. -
Кажется, у меня есть все, что я хочу.
- Если бы ты еще сделал ремонт в доме, ты был бы абсолют-
но счастлив, папа, не так ли, - проговорил Герберт, кладя
руку на плечо отца. - Слушай, пожелай для начала двести фун-
тов.
Мистер Уайт, робко улыбаясь своему, легковерию, протянул
перед собой на руке талисман; в это время Герберт, подмигнув
матери, с торжественным видом сел за пианино и величественно
ударил по клавишам.
- Желаю получить двести фунтов, - отчетливо проговорил
мистер Уайт.
Слова эти сопровождали удары по клавишам, но тут их прер-
вал полный ужаса крик мистера Уайта. Сын и жена подбежали к
нему.
- Она шевелилась, - с отвращением смотря на лапу, которую
выронил из рук на пол, воскликнул он. - Когда я загадывал
двести фунтов, она вдруг стала извиваться, словно змея!
- Я что-то не вижу денег, - сказал Герберт, поднимая лапу
с пола и кладя ее на стол. - Пари держу, что и не увижу.
- Тебе это, наверное, почудилось, отец, - вставила миссис
Уайт. Тот покачал головой.
- Ну да ладно, ничего страшного, правда, меня это так на-
пугало.
Все семейство опять уселось у огня, мужчины закурили
трубки. За окном все сильнее завывал ветер, от звука хлопаю-
щей наверху двери мистер Уайт всякий раз вздрагивал. В ком-
нате стояла необычная, угнетающая тишина. Наконец родители
поднялись, чтобы идти спать.
- Полагаю, ты найдешь деньги наличными в большой сумке в
своей кровати, - прощаясь, проговорил отцу Герберт, - а так-
же что-нибудь ужасное, сидящее на шкафу и наблюдающее, как
ты рассовываешь по карманам нечестные денежки!
На следующее утро Герберт завтракал за столом, на который
падал свет холодного зимнего солнца, и посмеивался над стра-
хом, охватившим его накануне. Теперь в комнате царила атмос-
фера спокойствия - не то что прошедшим вечером; грязная,
сморщившаяся лапа была небрежно брошена на буфет - как бы в
знак того, что в ее силу никто не верит.
- Полагаю, все старые солдаты одинаковы, - высказала
мысль вслух миссис Уайт. - Боже, и мы еще слушали эту чепу-
ху! Какие желания исполняются в наши дни?! Даже если бы и
исполнилось твое желание о двухстах фунтах, как бы они могли
причинить тебе боль?
- Наверное, свалились бы ему на голову прямо с небес? -
развязно вставил Герберт.
- Моррис сказал, что все происходит так естественно, -
сказал мистер Уайт, - что можно подумать, что то, чего ты
пожелал и что получил, всего лишь просто совпадение.
- Ты тут не трогай деньги, пока я не вернусь, - сказал
отцу Герберт, поднимаясь из-за стола, - а то я боюсь, ты
станешь скупым и скаредным и нам придется отказаться от те-
бя.
Мать рассмеялась и пошла закрывать за сыном дверь. Прово-
див его взглядом, пока он не скрылся из виду, она вернулась
к столу, радуясь, что муж получил по заслугам за свое легко-
верие. Услышав стук в дверь, миссис Уайт помчалась вниз отк-
рывать. Пришедшим оказался почтальон, принесший счет от
портного.
- Герберт не упустит возможности отколоть какое-нибудь
забавное замечание, когда придет домой, - сказала она мужу,
когда они усаживались обедать.
- Осмелюсь сказать, - заметил мистер Уайт, наливая себе
пива, - что эта штуковина все-таки двигалась у меня в руке.
Клянусь!
- Тебе показалось, - спокойно ответила миссис Уайт.
- Да говорю же, что двигалась, - твердил он, - никаких
сомнений нет. Я просто... Что случилось?
Жена ничего не ответила. Она следила за несмелыми движе-
ниями человека за окном, бросавшего нерешительные взгляды на
дом, очевидно, собиравшегося с духом, чтобы войти внутрь.
Погруженная в размышления о двухстах фунтах, она все же
заметила, что незнакомец хорошо одет, что на нем новая блес-
тящая шелковая шляпа.
Три раза он останавливался, прежде чем войти. Наконец ре-
шившись, он распахнул калитку, держа шляпу в руке, и прошел
по тропинке. Миссис Уайт поспешно развязала передник и засу-
нула эту необходимую принадлежность своей одежды под поду-
шечку стула.
Она провела незнакомца, явно чувствовавшего себя неловко,
в комнату. Он пристально смотрел на нее и внимательно слу-
шал, как она извиняется за неприбранную комнату и грязный
плащ, который муж надевал для работы в саду. Затем она
умолкла, превозмогая себя, в ожидании того, что скажет
гость.
- Меня... просили зайти, - тут он замолк и извлек из кар-
мана кусок хлопчатобумажной ткани. - Я от "Мо и Мэггинз".
Миссис Уайт вздрогнула.
- Что-то случилось? Что-нибудь с Гербертом? Что с ним? -
затаив дыхание, спросила она.
Тут вмешался мистер Уайт.
- Ну успокойся, успокойся, мать, - быстро проговорил он,
- садись и не делай поспешных выводов. Я уверен, что вы не
принесли дурных вестей, сэр, не так ли.
- Мне очень жаль, - начал было гость.
- Он ранен? - не унималась миссис Уайт.
Гость утвердительно покачал головой.
- Был тяжело ранен, - спокойно произнес он, - но сейчас
ему уже не больно.
- О, слава Богу, - заламывая руки, проговорила миссис
Уайт, - слава Богу, слава...
Но тут зловещее выражение отстранившегося лица гостя зас-
тавило ее замолчать. Она вдруг поняла, что ужасная тайная
мысль, промелькнувшая у нее в голове, и есть правда. Переве-
дя дыхание, она повернулась к отупевшему мужу и положила
трясущиеся руки ему на колени. Наступило длительное молча-
ние. Никто не хотел нарушать его.
- Его задавило станком, - низким голосом проговорил
гость.
- Задавило станком, - ошеломленно повторил мистер Уайт.
Он сидел, тупо глядя в окно, и держал в руках руки жены,
прямо как сорок лет назад, когда он ухаживал за нею.
- Он у нас был единственный, - поворачиваясь к гостю,
сказал мистер Уайт. - Это очень тяжело.
Тот кашлянул, поднялся и медленно подошел к окну.
- Фирма поручила мне высказать вам искреннее соболезнова-
ние в связи с горем, постигшем вашу семью, - глядя в одну
точку проговорил он. - Я хочу, чтобы вы поняли, что я всего
лишь служащий этой фирмы и выполняю ее распоряжения.
Ответа не последовало. Лицо миссис Уайт побелело, дыхание
как будто замерло, глаза остекленели; выражение лица мистера
Уайта было такое, каким оно, наверное, было у его друга
старшины во время первого боя.
- Мне поручено сказать, что фирма "Мо и Мэггинз" не несет
ответственности за случившееся, - продолжал он, - она снима-
ет с себя все обязательства, связанные с делом, но, принимая
в расчет, как работал ваш сын, она решила в виде компенсации
предоставить вам некоторую сумму.
Мистер Уайт выпустил руку жены и, поднимаясь, с ужасом
посмотрел на гостя. С губ его сорвалось:
- Сколько?
- Двести фунтов, - прозвучал ответ.
Не слыша пронзительного крика жены, он слабо улыбнулся,
протянул перед собой руки, словно слепой, и без чувств грох-
нулся на пол.
Милях в двух от дома, на большом новом кладбище старики
похоронили своего единственного сына и вернулись в дом, пог-
руженный в темноту и молчание.
Все произошло настолько быстро, что они не сразу осознали
это и находились в состоянии ожидания, словно что-то еще
должно было случиться, что-то еще, что могло бы облегчить им
страдания.
Но дни шли, и ожидание сменила безнадежность, которую не-
верно называют апатией. Иногда они могли не проронить ни
слова за день, поскольку им больше не о чем было говорить и
время казалось таким томительным.
После того трагического дня прошла неделя. Среди ночи
мистер Уайт неожиданно проснулся и, протянув руку, не нашел
рядом с собой жены. В комнате было темно. За окном слышались
приглушенные рыдания. Мистер Уайт поднялся и прислушался.
- Иди домой, - мягко сказал он, - ты замерзнешь.
- Сыну холоднее, - ответила миссис Уайт, опять принимаясь
плакать.
Он возвратился домой. Звуки рыданий стали затихать. В
постели было тепло, на него навалился сон. Он задремал, но
вскоре проснулся от резкого крика жены.
- Обезьянья лапа! - дико кричала она. - Обезьянья лапа!
Он вскочил, встревоженный.
- Где? Где она? В чем дело?
Она, спотыкаясь, подбежала к нему.
- Мне нужна она, - спокойно сказала она. - Ты еще не
уничтожил ее?
- Она в гостиной, возле бра, - ответил он, удивленный. -
А зачем она тебе?
Миссис Уайт рассмеялась, наклонилась и поцеловала его в
щеку.
- Я просто о ней подумала, - истерично ответила она. -
Почему я не подумала об этом раньше?
- О чем?
- Об оставшихся двух желаниях, - быстро ответила она. -
Мы же загадали только одно.
- Разве его было недостаточно? - гневно спросил он.
- Нет! - торжественно выкрикнула жена. - Мы загадаем еще
одно желание. Спустись в гостиную и принеси лапу. Только
быстро. Мы загадаем, чтобы наш сын ожил!
Мистер Уайт выпрямился и трясущимися руками швырнул одея-
ло.
- Да ты с ума сошла! - с ужасом закричал он.
- Принеси ее, - тяжело дыша, приказала она. - Быстро, и
загадывай! О-о, мальчик мой...
Мистер Уайт чиркнул спичкой и зажег свечу.
- Ложись лучше в постель, - неуверенно проговорил он. -
Ты сама не понимаешь, о чем говоришь.
- Наше первое желание исполнилось, - возбужденно продол-
жала миссис Уайт. - Почему бы не загадать второе?
- То было просто совпадение, - пробормотал он.
- Иди принеси лапу и загадывай! - закричала она и потащи-
ла его к двери.
Он спустился в темноте в гостиную и подошел к камину.
Талисман лежал на своем месте. Его охватил страх, что их
искалеченный сын может ожить до того, как он успеет убежать
из комнаты. У него перехватило дыхание, когда он обнаружил,
что не может в темноте найти дверь из гостиной. По столу и
стене он нащупал путь в коридор. В руке он зажимал принесшую
горе лапу.
Войдя в комнату, он заметил, что лицо жены изменилось.
Оно было полно ожидания и казалось бледным и необычным. Мис-
тер Уайт даже испугался.
- Загадывай, - закричала она.
- Все это глупо и жестоко! - нерешительно промямлил он.
- Загадывай, - повторила она.
Он поднял руку.
- Хочу, чтобы мой сын ожил.
Талисман упал на пол. Мистер Уайт с ужасом уставился на
него. Затем он, дрожа, рухнул на стул. Миссис Уайт с горящи-
ми глазами подошла к окну и отдернула штору.
Мистер Уайт сидел и смотрел на жену, стоящую у окна, пока
не задрожал от холода. Огарок свечи бросал неровный свет на
потолок и стены, пока наконец не погас.
Мистер Уайт с чувством облегчения от того, что попытка не
удалась, забрался обратно в постель. Через несколько минут к
нему присоединилась безмолвная жена.
Оба лежали молча, слушая, как тикают часы. Скрипнула
лестница, мышь поскреблась в стене. Темнота действовала уг-
нетающе. Пролежав в кровати некоторое время, собравшись с
мужеством, мистер Уайт взял коробок спичек, зажег одну и
спустился вниз.
У подножья лестницы спичка потухла, и он остановился,
чтобы зажечь новую. В этот момент в парадную дверь тихо и
робко постучали.
Спички выпали из рук мистера Уайта. Он замер, затаив ды-
хание. Стук повторился. Он повернулся и, быстро забежав в
спальню, закрыл за собой дверь. Стук повторился опять.
- Что это? - вскричала жена, поднимаясь с кровати.
- Крыса, - дрожащим голосом ответил мистер Уайт. - Крыса.
Она пробежала мимо меня, когда я спускался по лестнице.
Жена села и прислушалась. Раздался отчетливый стук в
дверь.
- Это Герберт! Герберт!
Она побежала к двери, но муж преградил ей дорогу и, схва-
тив ее руку, крепко сжал ее.
- Что ты собираешься делать? - хриплым голосом спросил
он.
- Это мой мальчик! Это Герберт! - вырываясь, кричала она.
- Почему ты меня держишь? Пусти! Я должна открыть дверь!
- Прошу тебя, не пускай его! - трясясь, взмолился он.
- Ты боишься собственного сына? Пусти меня. Я иду, Гер-
берт! Я иду!!!
Стук все не прекращался. Наконец миссис Уайт вырвалась и
выбежала из комнаты. Муж побежал за ней, умоляя вернуться.
Он слышал, как загремела цепочка и щелкнула задвижка замка.
Затем он услышал, как жена кричит ему:
- Задвижка! Спустись вниз! Я не могу дотянуться до нее!
Но мистер Уайт ползал на коленях по полу, ища лапу. Толь-
ко бы найти ее до того, как в дом войдут!
В дверь забарабанили, и снизу послышалось, как миссис
Уайт придвигает к входной двери стул. Он услышал, как нако-
нец двинулась задвижка замка, и в то же время нащупал лапу и
загадал третье желание. Стук неожиданно прекратился, хотя
эхо от него все еще звучало по дому. Он услышал, как стул
отодвинули и открылась дверь. В дом ворвался холодный воз-
дух. Раздался долгий громкий крик разочарования и горя, что
придало ему силы спуститься вниз и подбежать к калитке. Фо-
нарь, мерцающий на другой стороне дороги, бросал свет на
пустынную тихую улицу.

@темы: литература

18:25 

...В. Дудинцев "Белые одежды".

Был замечен скрывающимся
Урывками, кусочками читаю на работе эту книгу. Написано длинно и обстоятельно, действие раскручивается постепенно, но в то же время, в определенный момент понимаешь, что сюжет зацепил.
Роман посвящен теме гонений на советских ученых-генетиков, которые начались после 1948г.
Во многом эта книга относится к "классике, которую надо знать". Однако, как я уже сказала, она весьма интересна, и сюжет сложен, даже с намеком на таинственность.
Поражает то, что еще совсем недавно ( в масштабах истории) в нашей стране на полном серьезе могли говорить о "воспитании" растений, отрицать законы Менделя и хромосомную теорию наследственности. Сейчас, когда основы генетики включены в школьную программу старших классов, это просто дико читать.
А уж о репрессиях, которым подверглись прогрессивно мыслящие представители тогдашней науки, даже говорить не приходится.
С сожалением понимаю, что многое стерлось из головы, мушки-дрозофилы, о которых нам рассказывали в школе, все эти скрещивания и прививки - в книге очень много описаний экспериментов, вникнуть в них не очень получается.
Жду рабочей недели, чтобы прочитать еще кусочек.
И рекомендую эту книгу тем, у кого нет совсем уж сильного предубеждения перед отечественной литературой ( у меня, кстати, оно есть, но иногда я через него переступаю)))

@темы: литература

23:57 

...Стивен Кинг "Земляничная Весна"...

Был замечен скрывающимся
Неплохой рассказ, хоть и из ранних.
А главное - очень атмосферный!!

СТИВЕН КИНГ. ЗЕМЛЯНИЧНАЯ ВЕСНА

Попрыгунчик Джек...

Утром эти два слова бросились мне в глаза, как только я раскрыл газету,
и, клянусь Господом, поразили меня до глубины души. Я словно перенесся на
восемь лет назад. Однажды, аккурат в эти же дни я увидел себя по
национальному телевидению, в программе "Уолтер Кронкайт рипорт". Лицо среди
прочих, за спиной репортера, но родители тут же засекли меня. Позвонили по
межгороду. Отец потребовал анализа ситуации: он принимал близко к сердцу
общественные проблемы. Мать просто хотела, чтобы я вернулся домой. Но тогда
я не хотел возвращаться. Меня зачаровали.
Зачаровала темная, туманная земляничная весна, зачаровала тень
насильственной смерти, что бродила ночами восемь лет тому назад. Тень
Попрыгунчика Джека.
В Новой Англии это природное явление называют земляничной весной.
Говорят, приходит она раз в восемь или десять лет. Вот и случившееся в
Педагогическом колледже Нью= Шейрона, в ту земляничную весну... тоже могло
иметь цикличность, но, если кто=нибудь догадался об этом, то никому не
сказал.
В Нью=Шейроне земляничная весна началась 16 марта 1968 года. В тот день
"сломалась" самая суровая за последние двадцать лет зима. Пошел дождь,
запахло океаном, находившимся в двадцати милях к западу. Снег, толщина
которого местами достигала тридцати пяти дюймов, осел, подтаял, дорожки
кампуса превратились в грязное месиво. Ледяные скульптуры, сооруженные к
Зимнему карнавалу и простоявшие два месяца как новенькие при температуре
ниже нуля, разом уменьшились в размерах и потекли. Карикатурное изваяние
Линдона Джонсона перед Теп=Хауз, одним из корпусов общежития, заплакало
горючими слезами. Голубь перед Прашнер= Холл потерял перышки, кое=где
обнажился деревянный остов.
А вместе с ночью пришел и туман, заполнивший улицы и площади кампуса.
Ели торчали сквозь него, словно растопыренные пальцы, и он медленно
втягивался, как сигаретный дым, под маленький мост, охраняемый орудийными
стволами времен Гражданской войны. В тумане доселе привычный окружающий мир
становился странным, непонятным, таинственным. Ничего не подозревающий
путник выходил из залитого светом "Зубрилы", ожидая увидеть чистое звездное
зимнее небо, раскинувшееся над снежной белизной... и внезапно попадал в
скрывающую все и вся молочную пелену, в которой слышались лишь шаги да
журчание воды в ливневых канавах. Казалось, из тумана сейчас выйдут
персонажи тех самых книг, которые ты изучал, а обернувшись, ты увидишь, что
"Зубрила" исчез, уступив место панораме неведомой страны, в лесах и горах
которой живут друиды, феи, волхвы.
Музыкальный автомат в тот год играл "Любовь - это грусть". А также "Эй,
Джей", снова и снова. И "Ярмарку в Скарборо".
В тот вечер, в десять минут одиннадцатого, первокурсник Джон Дэнси,
возвращаясь в общежитие, завопил в тумане, побросав книги на ноги и между
ними мертвой девушки, лежавшей в углу автостоянки у биологического корпуса,
с перерезанным от уха до уха горлом и широко раскрытыми глазами, которые
весело блестели, словно ей удалась лучшая в ее короткой жизни шутка. Дэнси
кричал, кричал и кричал.
Следующий день выдался мрачным, облака висели над самой землей, и мы
пришли на занятия с естественными вопросами: кто? почему? когда его поймают?
И, конечно же, с самым волнующим из всех: ты ее знал? ты ее знал...
Да, я занимался с ней в классе рисования.
Да, мой приятель встречался с ней в прошлом семестре.
Да, как=то раз она попросила у меня зажигалку в "Зубриле". Сидела за
соседним столиком.
Да.
Да, я...
Да... да... о, да, я...
Гейл Джерман. Мы узнали о ней все. Она серьезно занималась живописью.
Носила старомодные, в тяжелой оправе очки, но фигурка была ничего. В кампусе
ее любили, а соседки по общежитию ненавидели. На свидания ходила редко, хотя
среди парней пользовалась успехом. Не красавица, но с шармом. Отличалась
острым язычком. Говорила много, улыбалась мало. Успела забеременеть, болела
лейкемией. Убил ее дружок, узнав, что она - лесбиянка. Стояла земляничная
весна и 17 марта мы знали все о Гейл Джерман.
Полдюжины патрульных машин понаехали в кампус, большинство из них
припарковались перед Джудит Франклин Холл, где жила Джерман. Когда я шел на
десятичасовую пару, меня попросили показать студенческое удостоверение. Я не
чувствовал за собой вины. И показал.
- У тебя есть нож?- подозрительно спросил коп.
- Вы насчет Гейл Джерман?- полюбопытствовал я после того, как сказал,
что кроме цепочки для ключей ничего смертоносного при мне нет.
- Почему ты спрашиваешь?- коп разом подобрался.
В итоге я опоздал на десять минут.
Стояла земляничная весна, и никто не бродил по кампусу с наступлением
темноты. Вновь сгустился туман, пахло океаном, царили тишина и покой.
В девять вечера в комнату влетел мой сосед. Я с семи часов бился над
эссе по Милтону.
- Его поймали. Я узнал об этом в "Зубриле".
- От кого?
- Не знаю. От какого=то парня. Гейл убил ее ухажер. Карл Амарала.
Я откинулся на спинку стула, испытывая облегчение и разочарование. От
человека с такими именем и фамилией можно ожидать всякого. Преступление на
почве страсти со смертельным исходом.
- Хорошо, что его поймали.
Сосед ушел, чтобы разнести благую весть по всему общежитию. Я перечитал
написанное, не смог понять, какую пытался выразить мысль, порвал почти
законченное эссе, начал снова.
Подробности мы узнали из утренних газет. С фотоснимка Амаралы,
вероятно, из школьного выпускного альбома, смотрел грустный юноша, смуглый,
с темными глазами и оспинками на носу. Последний месяц он и Гейл Джерман
часто ссорились, а неделю тому назад расстались. Сосед Амаралы по комнате
сказал, что тот "был в отчаянии". В ящике для обуви под кроватью Карла
полиция нашла охотничий нож с лезвием в семь дюймов и фотографию девушки,
которой вспороли горло.
Газеты напечатали и фотографии Гейл Джерман. Похожая на мышку блондинка
в очках. Косенькая, с застенчивой улыбкой. Одной рукой она поглаживала
собаку. Мы верили, что по=другому и быть не могло.
Туман вернулся и в ту ночь, растекся по всему кампусу.
Я вышел прогуляться. У меня разболелась голова и я неспешно шагал по
дорожкам, вдыхая запах весны, изгоняющей надоевший за долгую зиму снег,
открывающей островки прошлогодней травы.
Ночь эта стала для меня одной из самых прекрасных в жизни. Люди, мимо
которых я проходил, казались тенями в отсвете уличных фонарей. И встречались
мне только влюбленные парочки, соединенные руками и взглядами. Таял снег,
капельки соединялись в ручейки, которые журчали в ливневых канавах, чем=то
напоминая далекий шум морского прибоя.
Я гулял до полуночи, покуда основательно не продрог, миновал много
теней, услышал много шагов, чавкающих по размокшим дорожкам. И кто мог
поручиться, что среди этих теней не было человека, которого потом назвали
Попрыгунчик Джек? Только не я, ибо я видел много теней, но туман скрывал от
меня их лица.
* * *
Наутро меня разбудил шум в коридоре. Я высунулся из двери, чтобы
узнать, что случилось, приглаживая волосы и водя по пересохшему небу
волосатой гусеницей, оказавшейся на месте языка.
- Он добрался еще до одной,- сказал мне кто=то с побледневшим от
волнения лицом.- Им пришлось его отпустить.
- Кого?
- Амаралу!- радостно воскликнул другой.- Он сидел в тюрьме, когда это
произошло.
- Произошло что?- терпеливо спросил я, понимая, что рано или поздно мне
все доходчиво объяснят.
- Прошлой ночью этот парень опять кого=то убил. И теперь это ищут по
всему кампусу.
- Ищут что?
Бледное лицо передо мной расплылось, ушло из фокуса.
- Ее голову. Убийца унес с собой ее голову.
* * *
И сейчас Нью=Шейрон не такой уж большой колледж, а тогда был еще
меньше. Такие колледжи обычно называют муниципальными. В те дни все студенты
знали друг друга. Ты сам, твои друзья, знакомые твоих друзей, те, кого ты
хоть раз видел на лекциях, семинарах, в "Зубриле", больше, пожалуй, никого.
Гейл Джерман относилась к той категории, кому ты просто кивал, в
уверенности, что где=то ее видел.
А вот Энн Брей была у всех на виду. В прошлом году считалась фавориткой
в конкурсе "Мисс Новая Англия". А как здорово танцевала она под мелодию "эй,
посмотри на меня". И умом ее природа не обделила. Редактор газеты колледжа
(еженедельник с множеством политических карикатур и статей, критикующих
администрацию), член студенческого драматического общества, президент
нью=шейронского отделения Национальной женской ассоциации. На первом курсе,
только окунувшись в бурную студенческую жизнь, я обращался к Энн с двумя
предложениями: хотел вести в газете постоянную рубрику и пригласить ее на
свидание. И в том, и в другом мне отказали.
А теперь она умерла... хуже, чем умерла.
В тот день я, конечно, пошел на занятия, Как обычно кивал знакомым,
здоровался с друзьями, разве что более внимательно вглядывался в их лица.
Точно так же, как они изучали мое. Потому что среди нас ходил плохой
человек, с душою, черной, как тропинки, протоптанные среди вековых дубов,
растущих за спортивным залом. Черной, как пушки времен Гражданской войны,
едва проглядывающие сквозь пелену наплывающего тумана. Мы всматривались в
лица друг друга и пытались найти эту черную душу.
На этот раз полиция никого не арестовала. Синие патрульные машины
кружили по кампусу в туманные весенние ночи 18, 19 и 20 марта, лучи фар
выхватывали из темноты все укромные уголки. Руководство колледжа ввело
комендантский час, запретив покидать общежития после девяти вечера. Парочку,
которую нашли обнимающейся на скамейке в декоративной роще у Тейт Аламни
Билдинг, отвезли в полицейский участок Нью=Шейрона и продержали в камере три
часа.
Двадцатого поднялась паника, когда на той же автостоянке, где убили
Гейл Джерман, обнаружили лежащего без сознания студента. Перепугавшийся до
смерти коп загрузил его на заднее сидение патрульной машины, прикрыл лицо
картой округа, даже не потрудившись прощупать пульс, и помчал в местную
больницу. В тишине кампуса включенная на полную мощность сирена ревела, как
свора баньши.
На полпути труп приподнялся и спросил: "Где это я?" Коп завизжал и
съехал в кювет. Трупом оказался студент последнего курса Доналд Моррис.
Последние два дня он провалялся в кровати с гриппом, вроде бы в тот год
свирепствовал азиатский. И потерял сознание, когда шел в "Зубрилу", чтобы
выпить чашку горячего бульона и что=нибудь съесть.
Погода стояла теплая и облачная. Студенты собирались маленькими
группами, разбегались, чтобы тут же собраться вновь, пусть и в другом
составе. При пристальном взгляде на отдельные лица возникали самые
невероятные мысли. Скорость, с которой слухи из одного конца кампуса
достигали другого, приближалась к световой. Всеми любимого и уважаемого
профессора истории видели под мостом, плачущим и смеющимся одновременно.
Гейл Джерман успела кровью написать два слова на асфальте автостоянки. Оба
убийства имели политическую подоплеку и совершили их активисты из
антивоенной организации, протестующие против участия американцев во
вьетнамской войне. Последнюю версию подняли на смех. Нью= шейронское
отделение этой самой организации насчитывало лишь семь человек, всех их
прекрасно знали. Тогда патриоты внесли уточнение: убийца - кто=то из
приезжих агитаторов, состоящих в той же организации. Поэтому в эти хмурые,
теплые дни мы постоянно выискивали среди нас незнакомые лица.
Пресса, обычно любящая обобщения, поначалу проигнорировала удивительное
сходство нашего убийцы с Джеком Потрошителем, и начала рыть глубже,
докопавшись аж до 1819 года. Один дотошный журналист из Нью=Гэмпшира
вспомнил про некоего доктора Джона Хаукинса, которые в те стародавние
времена избавился от пяти своих жен, используя ему только ведомые
медикоментозные средства. Но в итоге газеты вернулись к Джеку, заменив
Потрошителя на Попрыгунчика: Энн Брей нашли на пропитанной влагой земле, в
двенадцати футах от ближайшей дорожки, но полиция не обнаружила ни единого
следа, ни жертвы, ни убийцы. Эти двенадцать футов мог преодолеть только
Попрыгунчик.
Двадцать первого зарядил дождь, превратив кампус в болото. Полиция
объявила, что на поиски убийцы брошены двадцать детективов в штатском,
мужчин и женщин, и сняла с дежурства половину патрульных машин.
Студенческая газета откликнулась яростной статьей протеста. Автор
утверждал, что при таком количестве переодетых копов невозможно выявить
засланных активистов антивоенного движения.
Спустились сумерки, а с ними и туман медленно поплыл по обсаженным
деверьями авеню, проглатывая одно здание за другим. Мягкий, невесомый, но
одновременно будоражащий, пугающий. В том, что Попрыгунчик Джек - мужчина,
сомнений ни у кого не было, но туман, его союзник, представлялся мне
женщиной. И наш маленький колледж очутился между ними, слившимися в безумном
объятьи. То был союз, замешанный на крови. Я сидел у окна, курил, смотрел на
загорающиеся фонари и гадал, когда же все это закончится. Вошел мой сосед по
комнате, прикрыл за собой дверь.
- Скоро пойдет снег,- объявил он.
Я повернулся, воззарился на него.
- Об этом передали по радио?
- Нет. Кому нужен прогноз погоды? Ты когда=нибудь слышал о земляничной
весне?
- Возможно. Очень давно. Бабушкины сказки, не так ли?
Он подошел ко мне, всмотрелся в темноту за окном.
- Земляничная весна - что индейское лето*. только случается гораздо
реже. Хорошее индейское лето повторяется каждые два=три года. А вот такая
погода, как сейчас, бывает один раз за восемь или десять лет. Фальшивая
весна, ложная
-------------------------------------------------------
* В России - бабье лето.
весна, точно так же, как индейское лето - ложное лето. Моя
бабушка говорила: земляничная весна - признак того, что зима
еще покажет себя. И чем дольше она длится, тем сильнее
вдарит мороз, тем больше выпадет снега.
- Сказки все это. Нельзя верить ни слову,- я пристально смотрел на
него.- Но я нервничаю. А ты?
Он снисходительно усмехнулся, стрельнул сигарету из вскрытой пачки, что
лежала на подоконнике.
- Я подозреваю всех, кроме себя и тебя,- усмешка завяла.- А иногда
возникают сомнения и в отношении тебя. Не хочешь пойти поиграть в кегли.
Готов поставить десятку.
- На следующей неделе контрольная по тригонометрии.
Надо позаниматься, иначе не напишу.
Однако, и после того, как он ушел, я долго смотрел в окно. И даже
раскрыв книжку не мог полностью сосредоточиться на синусах и косинусах.
Какая=то часть меня бродила во тьме, где затаилось зло.
В тот вечер убили Адель Паркинс. Шесть полицейских машин и семнадцать
выдающих себя за студентов детективов (среди них восемь женщин, прибывших из
Бостона) патрулировали кампус. Но Попрыгунчик Джек, тем не менее, сумел ее
убить, развеяв последние сомнения в том, что он - один из нас. Фальшивая
весна, ложная весна, помогала ему, укрывала его. Он убил Адель и оставил в
ее "додже" выпуска 1964 года. Там девушку и нашли следующим утром. Часть -
на переднем сидении, часть - на заднем, остальное - в багажнике. А на
ветровом стекле он написал ее кровью (это уже факт - не слухи) два слова:
ХА! ХА!
В кампусе у всех слегка поехала крыша: мы знали и не знали Адель
Паркинс, одну из тех незаметных, но шустрых женщин, без устали сновавших
взад=вперед по "Зубриле" от шести до одиннадцати вечера, обслуживая охочих
до гамбургеров студентов. Должно быть, только в три последних туманных
вечера она смогла хоть немного перевести дух: комендантский час соблюдался
неукоснительно, и после девяти в "Зубрилу" заглядывали только копы да
технический персонал колледжа. Последние пребывали в превосходном
настроении: студенты не докучали им по вечерам.
Добавить к этому практически нечего. Полиция билась в истерике, не
находя ни малейшей зацепки. В конце концов они арестовали
выпускника=гомосексуалиста, Хансона Грея, который заявил, что "не может
вспомнить", где провел последние вечера. Его обвинили в убийствах, но наутро
отпустили, после последней ночи земляничной весны, которая также не обошлась
без жертвы: на набережной убили Маршу Каррен.
Почему она пришла туда одна, что делала, так и осталось тайной. Эта
толстуха жила в городе, в квартире, которую снимала вместе с еще тремя
студентками. Она незаметно проскользнула в кампус, так же легко, как и
Попрыгунчик. Что привело ее туда? Может, некое чувство, перед которым она не
могла устоять? Или темная ночь, теплый туман, запах океана? Но нарвалась на
холодный нож.
* * *
Произошло это двадцать третьего. А днем позже президент колледжа
объявил, что весенние каникулы сдвинуты на неделю, и мы разлетелись в разные
стороны, без радости, как овцы перед надвигающейся грозой, оставив кампус на
попечение полиции.
Мой автомобиль стоял на кампусной стоянке. Я усадил в кабину шестерых.
Поездка никому не доставила удовольствия. Каждый из нас понимал, что
Попрыгунчик Джек, возможно, сидит рядом.
В ту ночь температура упала на пятнадцать градусов. Хлынувший на север
Новой Англии дождь быстро перешел в снег. У многих стариков прихватило
сердце, а потом, словно по мановению волшебной палочки, пришел апрель. С
дневными ливнями и звездными ночами.
Одному Богу известно, почему этот каприз природы назвали земляничной
весной, но повторяется он раз в восемь или десять лет и являет собой зло.
Попрыгунчик Джек исчез вместе с туманом, и к июню кампус волновали лишь
демонстрации протеста против призыва в армию и сидячие забастовки в
помещении, которое фирма, известный производитель напалма, использовала для
собеседований со студентами. В июне о Попрыгунчике Джеке больше не говорили,
во всяком случае, вслух. Подозреваю, многие частенько оглядывались, из
опасения, а не подкрадывается ли он сзади, но ни с кем не делились своими
страхами.
В тот год я защитил диплом, а в следующем женился. Получил хорошую
работу в местном издательстве. В 1971 году у нас родился ребенок, и скоро
ему идти в школу. Красивый, умный мальчик с моими глазами и ее ртом.
И вот сегодняшняя газета.
Разумеется, я знал, о чем в ней напишут. Знал еще вчера утром, когда
поднялся и услышал журчание талой воды в ливневых канавах, почуял соленый
запах океана с нашего крыльца, в девяти милях от побережья. Я понял, что
вновь пришла земляничная весна, прошлым вечером, когда, возвращаясь с работы
домой включил фары: начавший собираться туман уже заполнил лощины и
подбирался к зданиям и уличным фонарям.
В утренней газете написали о девушке, убитой в кампусе нью=шейронского
колледжа неподалеку от моста с орудийными стволами времен Гражданской войны.
Ее убили ночью и нашли на подтаявшем снегу. Нашли... не целиком.
Моя жена расстроена. Она хочет знать, где я был прошлым вечером. Я не
могу сказать ей, потому что не помню. Я помню, как поехал с работы домой, я
помню, как включил фары, чтобы найти путь сквозь туман, но это все, что
сохранила моя память.
Я думаю о туманном вечере, когда у меня разболелась голова и я пошел
прогуляться среди безликих теней. Я думаю о багажнике моего автомобиля...
какое ужасное это слово: багажник, и задаюсь вопросом, почему я боюсь его
открыть?
Я пишу за столом и слышу, как в соседней комнате плачет моя жена. Она
думает, что прошлой ночью я был с другой женщиной.
И, о Господи, я опасаюсь того же.
Перевел с английского Виктор Вебер
STEPHEN KING
STRAWBERRY SPRING

@темы: литература

00:21 

...Рэй Бредбери " В июне, в темный час ночной".

Был замечен скрывающимся
At Midnight, in the Month of June

1954

Он ждал в летней ночи долго-долго, пока мрак не прильнул к теплой земле, пока в небе не зашевелились ленивые звезды. Положив руки на подлокотники моррисовского кресла , он сидел в полной темноте. До него доносился бой городских часов: девять, десять, одиннадцать, а потом, наконец, и двенадцать. Свежий ветер хлынул в кухонное окно темной рекой, налетел на него, как на мрачный утес, а он только молча наблюдал за входной дверью — молча наблюдал.

В июне, в темный час ночной…

Стихи прохладной ночи, созданные Эдгаром Алланом По, скользнули у него в памяти, как воды затененного ручья.

Спит леди! Пусть спокойно спит,
Пусть небо спящую хранит!
И сновиденья вечно длит…

Он прошел лабиринтом черных коридоров и шагнул в сад, кожей ощущая город, свернувшийся в своей постели, во сне, в ночи. На траве поблескивала змейка садового шланга, свернутого в упругое кольцо. Он включил воду. Стоя в одиночестве и поливая цветочную клумбу, он воображал, будто дирижирует оркестром, который могут услышать лишь бродячие собаки, которые слоняются в ночи со зловещими белозубыми улыбками.

Потом он осторожно перенес весь свой вес на рыхлую землю под окном и, увязая обеими ногами, оставил четкие следы. Вернувшись в дом, двинулся вслепую вдоль невидимого коридора, роняя на пол комья грязи.

Сквозь окно веранды он различил смутные очертания заполненного на треть стакана с лимонадом, оставленного ею на перилах крыльца. Он слегка задрожал.

Теперь он ощущал, как она возвращается домой. Летней ночью идет издалека, через весь город. Он закрыл глаза, напрягся, чтобы уточнить место, и определил, каким маршрутом она передвигается в темноте: ему было видно, где она ступила на мостовую и перешла улицу, в какую сторону двинулась по тротуару, стуча каблучками — тут-тук, тук-тук — под июньскими вязами и последней сиренью, пока еще с кем-то из подружек. В пустынном ночном безлюдье он вжился в ее облик. В руках сумочка. Длинные волосы щекочут шею. На губах слой помады. Не двигаясь с места, он шел, шел, шел домой в полночной тьме.

— Счастливо!

Ему слышались и не слышались голоса, а она подходила все ближе, вот она уже в какой-то миле от него, в какой-то тысяче ярдов, спускается, как хрупкий белый фонарик по невидимой проволоке, в овраг, где стрекочут сверчки, квакают лягушки, журчит вода. Он ощущал шершавые деревянные ступеньки, ведущие вниз, как будто вернулся в детство и сам побежал к ручью, не боясь занозить пятки на досках, согретых теплой пылью ушедшего дня…

Он вытянул перед собой руки. Вот большие пальцы, а за ними и все остальные соединились в воздухе, образовали круг пустоты. Тогда он начал очень медленно сжимать объятия, все крепче и крепче, приоткрыв рот, закрыв глаза.

Потом опустил подрагивающие руки на подлокотники кресла. Глаза открывать не стал.

Как-то ночью — дело было давным-давно — он забрался по пожарной лестнице на крышу здания суда, чтобы с башни разглядеть этот серебристый город, лунный город, летний город. И в неосвещенных домах ему открылись два начала: человек и сон. Две стихии, соединившихся в постели, выдыхали в неподвижный воздух изнеможение и страх, а потом вбирали их снова до тех пор, пока одна из стихий не очищалась, пока не изгонялись раз и навсегда, задолго до рассвета, все неудачи, отвращения и страхи минувшего дня.

Ночной город его заворожил, и он почувствовал себя всемогущим волшебником, который управляет судьбами, как марионетками, дергая за паутинки ниток. С самого верха башни он за пять миль угадывал малейший трепет листвы в лунном свете, чуял угасание последнего огонька, словно мерцающего сквозь прорези в оранжевой тыкве, заготовленной на Хеллоуин. Тогда город не мог укрыться от его взгляда, не мог пошевелиться и даже вздрогнуть без его ведома.

Точь-в-точь, как сейчас. Он сам превратился в башню с часами, которые размеренно бухали и возвещали время могучим бронзовым боем, не спуская глаз с города, где молодая женщина, подгоняемая порывами ветра, страха и самоуверенности, возвращалась домой в меловом лунном свете — вброд через каменно-асфальтовые русла улиц, мимо свежеподстриженных лужаек, дальше бегом, ниже, ниже в овраг по деревянным ступенькам, а потом вверх, вверх по склону, по склону!

Он услышал ее шаги задолго до того, как они застучали рядом. Услышал ее прерывистое дыхание еще до того, как оно приблизилось. Его взгляд опять выхватил оставленный на перилах стакан. А затем послышались всамделишые звуки — настоящий бег и шумные вздохи, неотвязным эхом отдающиеся в ночи. Он выпрямился. Шаги в панике простучали по мостовой, по тротуару.

Снаружи раздалось бормотание, на ступенях крыльца произошла неловкая заминка, в замочной скважине повернулся ключ, и громкий шепот стал молить: «О Господи! О Господи, помоги!». Шепот! Шепот! Женщина ворвалась в дом, хлопнула дверью и, не умолкая, бросилась в сторону темной комнаты.

Он скорее почувствовал, нежели увидел, как ее рука тянется к выключателю.

И кашлянул.


В темноте она прижалась спиной к дверям. Пролейся на нее лунный свет, по нему бы побежала рябь, как по озерцу в ветреную ночь. У нее на лице — он это явственно ощутил — вспыхнули чистой воды сапфиры, а кожа заблестела от соленых капель.

— Лавиния, — позвал он шепотом.

Ее раскинутые руки замерли, будто на распятии. Он услышал, как приоткрылись ее губы, чтобы выдохнуть тепло. Она была хрупким, смутно-белым мотыльком; он приколол ее к створкам двери острой иглой ужаса. Вокруг этого экземпляра можно было ходить, сколько вздумается, и разглядывать, разглядывать.

— Лавиния, — прошептал он.

От него не укрылось, как зашлось ее сердце. Но она не шелохнулась.

— Это я, — продолжил он.

— Кто? — спросила она совсем тихо, а может, это у нее на шее забилась тонкая жилка.

— Не скажу, — шептал он.

Вытянувшись, он стоял посреди комнаты. До чего же приятно ощущение своей высоты! Хорошо, когда чувствуешь себя рослым, видным, темноволосым, когда пальцы изящны, как у пианиста, — того и гляди забегают по клавишам, извлекут из них сладостную мелодию, ритмы вальса. Ладони были влажными, словно их опустили в чашу с мятой и холодящим ментолом.

— Если сказать, кто я такой, ты, чего доброго, перестанешь бояться. А я хочу, чтобы ты боялась. Тебе страшно?

В ответ не раздалось ни слова. Она сделала выдох и вдох, выдох и вдох, точно раздувала маленькие мехи, которые поддерживали огонек ее страха, не давая ему угаснуть.

— Зачем ты ходила на последний сеанс? — спросил он шепотом. — Зачем ты ходила на последний сеанс?

Ответа не было.

Шагнув вперед, он услышал ее судорожный вдох, будто из ножен вытащили меч.

— Почему ты одна пошла через овраг? — допытывался он. — Ты ведь возвращалась одна, верно? Боялась столкнуться со мной на мосту? Зачем ты ходила на последний сеанс? Почему одна пошла через овраг?

— Я… — выдохнула она.

— Ты, ты, — подтвердил он.

— Не надо… — Ее шепот был истошнее крика.

— Лавиния. — Он приблизился еще на шаг.

— Умоляю, — произнесла она.

— Отвори дверь. Выйди. И беги, — прошептал он.

Она не двинулась с места.

— Открывай дверь, Лавиния.

Ее душили рыдания.

— Беги, — приказал он.

Следующий шаг — и он почувствовал какое-то прикосновение к своему колену. Он отмахнулся, в темноте что-то накренилось и перевернулось — не то столик для рукоделия, не то корзина, из которой выкатилось полдюжины невидимых клубков, по-кошачьи метнувшихся врассыпную. В единственном освещенном луной месте, на полу под окном, блеснули металлической стрелкой портновские ножницы. На ощупь они были холодны, точно зимний лед. Неожиданно он протянул их ей сквозь застывший воздух.

— Бери, — прошептал он.

И коснулся ими ее запястья. Она отдернула руку.

— Держи, — настаивал он.

— Говорю же: возьми, — повторил он, немного выждав.

Разжав ее пальцы, которые уже были сведены холодом и не отзывались на прикосновения, он с силой вложил в них ножницы.

— Вот так, — сказал он.

Он бросил мимолетный взгляд на залитое лунным светом небо, а когда опустил глаза, не сразу нашел ее в темноте.

— Я тебя поджидал, — сказал он. — Впрочем, это не ново. Я и других ждал точно так же. Но все в конце концов разыскивали меня сами. Это не составляет труда. Пятеро милых девушек за последние два года. Я поджидал их — кого в овраге, кого на окраине, кого у озера; ждал, где придется, а они выходили меня искать. На другой день читать газеты — одно удовольствие. И ты сегодня ночью вышла на поиски, в этом нет сомнения, иначе зачем было идти в одиночку через овраг? Ты нагнала на себя страху и пустилась бежать, так ведь? Не иначе, боялась, что я подкарауливаю в самом низу? Посмотреть бы тебе со стороны, как ты мчалась по дорожке к дому! Как возилась с замком! А уж как запиралась изнутри! Видно, решила, будто дома тебе ничто не угрожает, ничто, ничто, ничто не угрожает?

Сжимая ножницы в одеревеневшей руке, она заплакала. Ему были заметны только легкие блики, словно от воды, стекающей по стенке полутемной пещеры. Он услышал всхлип.

— Не надо, — прошептал он. — У тебя же есть ножницы. Слезами ничего не изменишь.

Но она все равно плакала, не в силах пошевелиться. Ее зазнобило. Она начала медленно сползать на пол.

— Успокойся, — шепнул он.

— Меня бесят твои слезы. — Он потерял терпение. — Я этого не выношу.

Он стал тянуть к ней руки, пока одна из них наконец не коснулась ее щеки. Кожа на ощупь была мокрой, а теплое дыхание билось о его ладонь, как летняя бабочка. Тогда он произнес лишь одно слово.

— Лавиния, — вкрадчиво сказал он. — Лавиния.


Как отчетливо помнил он прежние ночи в прежние времена, во времена детства, когда они всей компанией целыми днями играли в прятки — бегали-прятались, бегали-прятались. С наступлением весны, и в теплые летние ночи, и в конце лета, и в те первые пронзительные осенние вечера, когда двери закрывались рано, а на террасах шевелились разве что опавшие листья. Игра в прятки продолжалась до тех пор, пока не закатывалось солнце, пока не всходила снежная краюшка луны. По зеленой лужайке топотали детские ноги, будто с веток беспорядочно сыпались спелые персики вперемежку с дикими яблоками, а водящий, прикрывая руками опущенную голову, нараспев отсчитывал: пять, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать, тридцать пять, сорок, сорок пять, пятьдесят… И вот уже стук яблок уносился вдаль, ребята надежно хоронились кто под сенью кустарника, кто на дереве, кто под ажурным крыльцом, а умные собаки старались не вилять хвостами, чтобы никого не выдать. Тем временем счет подходил к концу: восемьдесят пять, девяносто, девяносто пять, сто!


Пора не пора — выхожу со двора!

Кто не спрятался, я не виноват!


И водящий выбегал искать, а остальные зажимали руками рты, чтобы удержать рвущийся на волю смех, вкусный, как ранняя земляника. Водящий, навострив уши, ждал хоть малейшего шороха с высокого вяза, хоть биения сердца, хоть косого взгляда собаки в сторону какого-нибудь куста, хоть робкого журчания смеха, который грозит хлынуть через край, если водящий пробежит совсем близко, не заметив тень, скрытую в тени.

Он прошел в ванную затихшего дома, предаваясь этим мыслям, наслаждаясь ясным потоком, бурным наплывом воспоминаний, подобных водопаду, который срывается с крутого обрыва и падает в глубины сознания.

Какими же гордыми и таинственными становились те, кто сидел в засаде; как лелеял их, упивающихся своим превосходством, спасительный полумрак. Обливаясь потом, каждый съеживался, точно деревянный божок, и думал, что можно прятаться вечно! А недотепа-водящий бежал мимо, обрекая себя на неудачу и верный проигрыш.

Бывало, водящий остановится у твоего дерева и вопьется глазами в гущу ветвей, а ты, скорчившись, кутаешься в свои невидимые теплые крылья, в огромные, бесцветные, перепончатые крылья, как у летучей мыши. Он кричит: «Я вижу, ты там!» Но не тут-то было. «Ты точно там, наверху!» А ты — молчок. «Давай спускайся!» Но ему в ответ ни слова, только победная улыбка Чеширского кота. Тогда водящий начинает сомневаться. «Это ведь ты?» Первый признак неуверенности. «Эй! Я знаю, ты там, наверху!» Ответа нет. Дерево — и то затаилось в темноте, оно даже слегка дрожит — листок тут, листок там. И водящий, испугавшись темноты в темноте, убегает в поисках более легкой добычи, которую можно засечь и окликнуть по имени. «Ну, и сиди там».

Ополаскивая под краном ладони, он подумал: «Зачем я мою руки?» И крупицы времени опять потекли в сосуд песочных часов, но это был уже другой год…

Иногда, вспоминалось ему, ребята и вовсе не могли его найти; он не давал им такой возможности. Без единого звука он так долго стоял на яблоневом суку, что сам превращался в наливное яблоко; так долго скрывался в ветвях каштанового дерева, что приобретал твердость и густо-коричневый блеск осеннего каштана. Подумать только, какое могущество дает тебе тайное укрытие, как разрастается твоя значительность, даже руки начинают ветвиться в разные стороны под притяжением звезд и фаз луны, и в конце концов твоя тайна окутывает весь город и берет его под защиту благодаря твоему сочувствию и терпению.

В темноте можно творить что угодно, ну, просто все. Что хочешь, то и делаешь. Какую власть дает взгляд сверху на людишек, которые бредут по тротуару, не подозревая, что взяты на заметку; но стоит тебе вытянуть руку — и кому-нибудь на нос опустится паук твоей пятерни, а на голову — пелена ужаса.

Закончив мыть руки, он принялся вытирать их полотенцем.

Впрочем, у всякой игры бывает конец. Когда водящий нашел всех, кто прятался, и каждый в свой черед уже отводил, выкрикивая твое имя, но так и не добравшись до твоего укрытия, это придает тебе еще больше власти и превосходства. «Эй! Эй! Ты где? Выходи, мы больше не играем!»

Но ты не выходишь, даже не шевелишься. Пусть все они собрались под твоим деревом, пытаясь разглядеть тебя сквозь крону, и взывают: «Эй! Спускайся! Хватит придуриваться! Эй! Мы тебя видим. Мы знаем, ты здесь!»

Тут главное — не отвечать, помалкивать до тех самых пор, пока не случится неотвратимое. За тридевять земель, в соседнем квартале, зальется серебряный свисток, и материнский голос позовет тебя по имени, а потом — опять свисток.

— Девять часов! — протяжно кричит этот голос — Девять часов! Домой!

Но ты дожидаешься, чтобы сначала разошлись все остальные. И только после этого, осторожно расправляя крылья, высвобождая тепло и тайну, бежишь домой темными закоулками, стараешься не дышать и сдерживать удары сердца — если кто и услышит, пусть думает, что это ветер играет опавшим листком. А мама уже стоит на крыльце, и дверь распахнута настежь.

Он высушил руки о полотенце.

С минуту постоял, прикидывая, как прошли в городе последние два года. Давняя игра не окончилась, только играл в нее он один: приятели разъехались кто куда, остепенились, вступив в пору зрелости, а он все прячется, но водящим сделался теперь весь город, который смотрит и не видит, а потом идет домой и запирается на засов.

Но этим вечером, как часто случалось в последнее время, до него донесся знакомый звук: трель серебряного свистка, неумолчная, неумолчная. Определенно, это была не птичья трель — он слишком хорошо знал все переливы. Свисток звал и звал, а голос вторил: «Домой. Девять часов», хотя время давно перевалило заполночь. Он прислушался. Опять этот серебряный свисток. А ведь мать умерла много лет назад, но прежде загнала в могилу отца своим языком и нравом. «Сделай то, сделай это, сделай то, сделай это, сделай то, сделай это, сделай то, сделай это…» Как заезженная пластинка, повторяющая надтреснутым голосом одно и то же, одно и то же, одно и то же, тем же тоном, круг за кругом, круг за кругом, и опять, опять, опять.

И вот — чистая трель серебряного свистка, и окончена игра в прятки. Он больше не бегал по городу, не прятался за деревьями и кустами, никого не слепил улыбкой, прожигающей самую плотную крону. Жил, как заведенный. Ноги несли его сами по себе, руки сами совершали движения, и он знал все, что неминуемо должно произойти.

Руки ему не принадлежали.

Он оторвал пуговицу от пиджака, и она провалилась в глубокий, темный колодец комнаты. Но удаpa о дно не последовало. Пуговица плыла вниз. Он ждал.

Казалось, этому падению не будет конца. Но вот она остановилась.

Руки ему не принадлежали.

Он вынул из кармана трубку и швырнул туда же, в глубины комнаты. Не дожидаясь удара о пустоту, он тихо вернулся тем же путем на кухню и сквозь развевающиеся перед открытым окном белые занавески внимательно осмотрел следы, которые оставил снаружи.

Сейчас он водил, искал, а не прятался, не таился. Он был осторожной ищейкой, которая вынюхивает, проверяет, отбрасывает лишнее, а те следы были ему чужды, как знаки доисторической эпохи. Их оставил миллион лет назад кто-то другой, по другому поводу; они его не касались ни в коей мере. При лунном свете они поражали четкостью и глубиной. Высунувшись из окна, он почти дотронулся до этих отпечатков, как до великой и прекрасной археологической находки! Потом он прошел через те же комнаты, на ходу оторвал клочок ткани от обшлага брюк и сдул его с открытой ладони, как бабочку.

Руки перестали быть его собственными руками; тело тоже перестало быть его собственным.

Открыв входную дверь, он вышел на крыльцо и ненадолго присел на перила. Допил остатки лимонада, нагретого вечерним ожиданием, и крепко сдавил пальцами стакан, крепко, крепко, очень крепко. И только после этого опустил стакан на перила.

Серебряный свисток!

Вот оно! — подумалось ему. Близится. Близится.

Серебряный свисток!

Вот оно, думалось ему. Девять часов. Домой. Домой. Девять часов. Уроки, молоко с печеньем, прохладные белые простыни, домой, домой, девять часов, серебряный свисток.

Он резко сошел с крыльца и побежал — неслышно, легко, словно босиком; ни дыхания, ни стука сердца, как бежит лишь тот, кто весь — листья и зеленая июньская трава, и ночь, и сумрак; этот вечный бег уводил его прочь от притихшего дома, через дорогу, и дальше, в овраг…


Широко распахнув дверь, он шагнул в закусочную «Сова», которая занимала длинный, снятый с рельсов железнодорожный вагон, приговоренный влачить одинокое существование в центре городка. Внутри было пусто. Стоявший за дальним концом стойки буфетчик наблюдал, как захлопнулась дверь, впустив посетителя, и как тот проследовал вдоль ряда пустых вращающихся стульев. Буфетчик вынул изо рта зубочистку:

— Том Дилон, старый чертяка! Чего тебе надо в такое время?

Даже не заглянув в меню, Том Дилон сделал заказ. Пока его не обслужили, он бросил пять центов в щель телефонного аппарата, висевшего на стене, набрал номер и приглушенно заговорил. Потом вернулся, сел за стойку, прислушался. Через шестьдесят секунд они с буфетчиком услышали вой полицейский сирены; машина неслась на предельной скорости.

— Мать честная! — воскликнул буфетчик. — Хватайте всех злодеев, ребята! — Он поставил перед посетителем высокий стакан с молоком и тарелку с шестью свежими крекерами.

Том Дилон долго молчал, украдкой поглядывая на рваный отворот брюк и грязные ботинки. Свет в закусочной был холодным и ярким, как огни театральной сцены. Сжимая в руке высокий прохладный стакан, он с закрытыми глазами прихлебывал молоко и разжевывал пшеничные крекеры в вязкую массу.

— Как по-твоему, это сытный ужин? — тихо спросил он.

— Я бы сказал, это весьма и весьма сытный ужин! — усмехнулся буфетчик.

Том Дилон методично прожевал следующий крекер, набив рот вязким месивом. Теперь это лишь вопрос времени, подумал он, ожидая.

— Еще молока?

— Давай, — ответил Том.

Он с неподдельным интересом и полной сосредоточенностью наблюдал, как наклонился, поблескивая глянцем, картонный пакет, как из него побежало белоснежное молоко, прохладно-спокойное, точно родник в ночи, и заполнило стакан до краев, до самых краев, и через край…


(C)

@темы: литература, я фанат!

00:26 

...Рэй Брэдбери "Вино из одуванчиков" (отрывок)

Был замечен скрывающимся

ВИНО ИЗ ОДУВАНЧИКОВ (отрывок)

Утро было тихое, город, окутанный тьмой, мирно нежился в постели.
Пришло лето, и ветер был летний -- теплое дыхание мира, неспешное и ленивое.
Стоит лишь встать, высунуться в окошко, и тотчас поймешь: вот она
начинается, настоящая свобода и жизнь, вот оно, первое утро лета.
Дуглас Сполдинг, двенадцати лет от роду, только что открыл глаза и, как
в теплую речку, погрузился в предрассветную безмятежность. Он лежал в
сводчатой комнатке на четвертом этаже -- во всем городе не было башни
выше,-- и оттого, что он парил так высоко в воздухе вместе с июньским
ветром, в нем рождалась чудодейственная сила. По ночам, когда вязы, дубы и
клены сливались в одно беспокойное море, Дуглас окидывал его взглядом,
пронзавшим тьму, точно маяк. И сегодня... -- Вот здорово! -- шепнул он.
Впереди целое лето, несчетное множество дней -- чуть не полкалендаря. Он уже
видел себя многоруким, как божество Шива из книжки про путешествия: только
поспевай рвать еще зеленые яблоки, персики, черные как ночь сливы. Его не
вытащить из лесу, из кустов, из речки. А как приятно будет померзнуть,
забравшись в заиндевелый ледник, как весело жариться в бабушкиной кухне
заодно с тысячью цыплят!
А пока -- за дело!
(Раз в неделю ему позволяли ночевать не в домике по соседству, где
спали его родители и младший братишка Том, а здесь, в дедовской башне; он
взбегал по темной винтовой лестнице на самый верх и ложился спать в этой
обители кудесника, среди громов и видений, а спозаранку, когда даже молочник
еще не звякал бутылками на улицах, он просыпался и приступал к заветному
волшебству.)
Стоя в темноте у открытого окна, он набрал полную грудь воздуха и изо
всех сил дунул.
Уличные фонари мигом погасли, точно свечки на черном именинном пироге.
Дуглас дунул еще и еще, и в небе начали гаснуть звезды.
Дуглас улыбнулся. Ткнул пальцем.
Там и там. Теперь тут и вот тут...
В предутреннем тумане один за другим прорезались прямоугольники -- в
домах зажигались огни. Далеко-далеко, на рассветной земле вдруг озарилась
целая вереница окон.
-- Всем зевнуть! Всем вставать! Огромный дом внизу ожил.
-- Дедушка, вынимай зубы из стакана! -- Дуглас немного
подождал.--Бабушка и прабабушка, жарьте оладьи!
Сквозняк пронес по всем коридорам теплый дух жареного теста, и во всех
комнатах встрепенулись многочисленные тетки, дядья, двоюродные братья и
сестры, что съехались сюда погостить.
-- Улица Стариков, просыпайся! Мисс Элен Лумис, полковник Фрилей,
миссис Бентли! Покашляйте, встаньте, проглотите свои таблетки,
пошевеливайтесь! Мистер Джонас, запрягайте лошадь, выводите из сарая фургон,
пора ехать за старьем!
По ту сторону оврага открыли свои драконьи глаза угрюмые особняки.
Скоро внизу появятся на электрической Зеленой машине две старухи и покатят
по утренним улицам, приветственно махая каждой встречной собаке.
-- Мистер Тридден, бегите в трамвайное депо! И вскоре по узким руслам
мощеных улиц поплывет трамвай, рассыпая вокруг жаркие синие искры.
-- Джон Хаф, Чарли Вудмен, вы готовы?--шепнул Дуглас улице
Детей.--Готовы?--спросил он у бейсбольных мячей, что мокли на росистых
лужайках, у пустых веревочных качелей, что, скучая, свисали с деревьев.
-- Мам, пап, Том, проснитесь!
Тихонько прозвенели будильники. Гулко пробили часы на здании суда.
Точно сеть, заброшенная его рукой, с деревьев взметнулись птицы и запели.
Дирижируя своим оркестром, Дуглас повелительно протянул руку к востоку.
И взошло солнце.
Дуглас скрестил руки на груди и улыбнулся, как настоящий волшебник. Вот
то-то, думал он: только я приказал -- и все повскакали, все забегали.
Отличное будет лето!
И он напоследок оглядел город и щелкнул ему пальцами. Распахнулись
двери домов, люди вышли на улицу. Лето тысяча девятьсот двадцать восьмого
года началось.

@темы: литература

21:17 

...Дж.Уиндем "Кракен пробуждается"

Был замечен скрывающимся
Полное разочарование. Слабенький ПА. Не ожидала такого от автора "Дня триффидов" (который меня в свое время потряс до глубины души).
Особенно даже нечего написать. До 50-й страницы в романе ничего не происходит, потом начинает происходить, но так и не объясняется что именно.
На последних страницах скомканно написан собственно сам ПА, который на двух самых последних вдруг перестает быть таковым, потому что в Японии неожиданно создали оружие, уничтожающее пришельцев.
Кто были пришельцы, чего хотели и откуда пришли так и не объясняется.
Вообщем, не понравилось вообще.
Поставила, правда, "6" баллов, но как то больше из уважения к автору.
Больше Уиндема читать не буду. А жаль.

@темы: литература

23:10 

...Рэй Бредбери "Водосток"...

Был замечен скрывающимся
ВОДОСТОК

С полудня непрерывно лил дождь, и уличные фонари тускло светили сквозь серую завесу. Обе сестры давно сидели в столовой. Одна из них — Джульет — вышивала скатерть, младшая — Анна — застыла возле окна и, прислонившись лбом к стеклу, смотрела на темную улицу и на темное небо.

Анна не меняла позы, но губы у нее шевелились, и после долгого размышления она произнесла:

— Раньше я об этом никогда не думала.

— О чем? — переспросила Джульет.

— Только сейчас пришло в голову. На самом деле под городом находится и другой город. Мертвый город, вот тут — прямо у нас под ногами.

Джульет сделала стежок на белой ткани:

— Отойди от окна. Дождь как-то странно на тебя повлиял.

— Нет, правда. Ты когда-нибудь задумывалась о водостоках? Они в городе повсюду, под каждой улицей: там можно ходить, ни капельки не сгибаясь; где только их нет, этих тоннелей, и ведут они прямо в море, — говорила Анна, завороженно следившая за тем, как на асфальте образуются лужи, а дождевые потоки с неба на каждом углу вливаются в канализационные люки, чтобы вылиться через отдаленный створ. — Тебе бы не хотелось жить в водостоке?

— Ну уж нет!

— А ведь как весело было бы жить в водостоке, тайком от всех, поглядывать снизу на людей через прорези решеток — и чтобы тебя никто не видел? Так бывало в детстве, когда мы играли в прятки в дождливый день и тебя пробирала гусиная кожа: тебя ищут не доищутся, а ты тихохонько сидишь себе где-нибудь у них под боком в укромном местечке, в тепле, и от волнения дохнуть боишься. Мне это страшно нравилось. Люблю всех дурачить. Наверное, жить в водостоке было бы то же самое.

Джульет не сразу оторвала глаза от вышивки:

— Анна, ты ведь моя сестра, разве нет? Тебя родили — так? Но вот иногда слушаю я тебя и думаю, что наша мама нашла тебя где-нибудь под деревом, принесла домой и посадила в горшок. Ты росла-росла, пока не выросла, и какой была — такой навсегда и останешься.

Анна ничего не ответила, и Джульет снова взялась за иголку. Комната выглядела тусклой, сестры тоже никак не оживляли ее серости. Прошло минут пять: Анна не отрывалась от оконного стекла. Потом с решительным видом отстранилась, устремила взгляд в пространство и сказала:

— Ты, наверное, подумаешь, что это мне приснилось. Ну, пока я тут сидела — весь этот час. Думала. Да, это был сон.

На этот раз промолчала Джульет.

Анна прошептала:

— Видно, это вода меня усыпила; я задумалась о дожде — откуда он берется и куда исчезает сквозь решетки возле тротуаров, подумала о тех глубинах, и вдруг появились они. Мужчина и женщина. Внизу, в водостоке, под мостовой.

— И чего ради они там оказались? — спросила Джульет.

— А разве нужна какая-то причина?

— Не нужна, если у них с головой не в порядке, — продолжала Джульет. — В подобном случае никаких причин не требуется. Сидят себе в водостоке — и пускай сидят.

— Но ведь они не просто так сидят там, под землей, — проговорила Анна с понимающим видом, склонив голову набок и поводя глазами под полуприкрытыми веками. — Нет, эти двое — они влюблены друг в друга.

— Ну и ну, — отозвалась Джульет, — они что, забрались туда любовь крутить?

— Нет, они там уже много-много лет.

— Ты хочешь сказать, что они живут в водостоке не первый год? — возмутилась Джульет.

— А я разве сказала, что они живут? — удивленно переспросила Анна. — Ну конечно же нет. Они мертвые.

Дождь швырял в окно пригоршни дроби; стучавшие о стекло капли собирались вместе и струйками стекали вниз.

— Вот как, — протянула Джульет.

— Да, — радостно подтвердила Анна. — Мертвые. И он, и она. — Эта мысль, казалось, доставляла ей удовлетворение, словно это было удачное открытие, которым она гордилась. — Он походит на очень одинокого человека, который в жизни никогда не путешествовал.

— Откуда ты знаешь?

— Он походит на человека, который никогда в жизни не путешествовал, но всегда этого хотел. Это видно по глазам и по немощному телу.

— Выходит, ты знаешь, как он выглядит?

— Да. Он очень болен и очень красив. Бывает ведь, что болезнь делает мужчину красивым? При болезни лицо худеет и становится более выразительным.

— Так он же мертв? — спросила старшая сестра.

— Уже пять лет.

Анна говорила медленно, ее веки ритмично то приподнимались, то опускались, словно она собиралась поведать долгую историю и, зная об этом, хотела развернуть ее постепенно, а потом ускорять и ускорять ход повествования, пока оно не захватит ее самое, а глаза ее расширятся и рот приоткроется. Но пока она не спешила — и только голос слегка дрожал:

— Пять лет назад этот человек шел по улице и знал, что проходил по этой самой улице множество раз и что ему предстоит проходить по ней еще много-много вечеров, и вот он подошел к крышке люка — такому большому железному кружочку посередине улицы — и услышал, как под ногами у него, под металлической крышкой, шумит река, которая бежит к морю, к другим странам и краям. — Анна вытянула вперед правую руку. — Он неторопливо наклонился, поднял крышку водостока, поглядел вниз на пенистый поток и подумал о той, кого хотел любить и не мог, и тогда полез в люк, спускаясь по железным ступенькам все ниже и ниже, пока не скрылся совсем и не задвинул за собой крышку люка, на которую дождь лился всю ночь…

— А что будет с ней? — спросила Джульет, занятая шитьем. — Когда умрет она?

— Точно не знаю. Она там новенькая. Она только что умерла, только-только, но умерла взаправду. И мертвая она очень, очень красивая. — Анна залюбовалась образом, возникшим у нее в голове. — Только смерть делает женщину по-настоящему красивой, а самые прекрасные женщины — это утопленницы. Тело становится гибким, а волосы струятся в воде подобно клубам дыма. Руки, ноги и пальцы двигаются в воде замедленно и бесцельно: вода придает всей фигуре грацию и элегантность. Ни одного неуклюжего жеста. Утопленница то и дело поворачивает голову — почитать проплывающие мимо газеты невидящими глазами. — Анна довольно покивала. — Ни одна на свете школа хороших манер и светского этикета не научит женщину держаться с такой дивной непринужденностью и гибкостью, быть такой раскованной и безупречной. — Анна попыталась изобразить это гибкое совершенство взмахом широкой загрубевшей руки, но жест получился резким и судорожным. Она опустила руку и целых пять минут оставалась в задумчивости. — Он ждал ее, целых пять лет. А она до сих пор не знала, где его искать. И вот теперь они вместе, отныне и навсегда! В сырое время года они будут оживать. А в сухую погоду — дождей иногда месяцами не бывает — они затаятся в крохотных потайных нишах под водостоками, как японские водяные цветы — старые, высохшие, сморщенные, тихие.

Джульет поднялась и зажгла еще одну лампу в углу столовой:

— Мне что-то не хочется слушать эти твои рассуждения.

Анна рассмеялась:

— Ну давай я тебе расскажу, как у них все начинается, как они оживают, когда наступает сезон дождей. Я все это до мелочей представила. — Она подалась вперед, оперлась локтями на колени, с головой уйдя в рассказ и пристально вглядываясь в потоки дождя, хлеставшего за окном по горловинам водостоков. — Вот они тихохонько лежат себе глубоко внизу, совсем высохшие, а над ними, в небе, копятся электрические разряды, надвигаются темные тучи — и скоро польется дождь! — Она откинула назад свои тусклые, с проседью, волосы. — На первых порах сверху сыплются мелкие капельки. Автомобили на улицах ими усеяны. Потом вспыхивает молния, гремит гром — и засушливому сезону конец: капли бегут по канавам, становятся все больше и больше, сливаются вместе и стекают под землю. Ручейки несут с собой обертки от жевательной резинки, окурки, театральные билеты, и проездные тоже!

— А ну, отойди от окна — живо.

Анна выставила руки перед собой, заключив воображаемую картину в квадратную раму:

— Я знаю, что сейчас происходит под мостовой, в огромном квадратном резервуаре. Он громадный. И совершенно пустой уже не одну неделю — солнце с неба не сходило. Он пустой: если крикнуть — раздастся эхо. Стоя внизу, можно услышать только, как наверху проезжает автомобиль. Далеко-далеко и высоко над тобой. Весь этот резервуар похож на высохшую полую верблюжью кость, завалявшуюся в ожидании где-нибудь в пустыне. Держу пари, что дно всего водостока сплошь покрыто плотно слежавшимися старыми цирковыми афишами и газетами тридцать шестого или сорокового года, где печатались сообщения о войне или умерших кинозвездах. — Анна подняла руку, указывая наверх, словно сама пребывала в ожидании внутри водостока. — И вот — крохотная струйка. Капает на пол. Будто кого-то наверху ранили ножом и кровь просочилась оттуда вниз. Послышался грохот! А может, всего лишь по улице проехал грузовик? Вода стекает вниз. Она проникает всюду сквозь мелкие отверстия. Мелкими завитками и змейками. Она замутнена табаком. Образуются лужицы. И наконец — вода устремляется вперед. Потоки соединяются с потоками. В итоге один гигантский удав катится по усеянному макулатурой полу — с мощным, величественным напором. Со всех сторон, с юга и с севера, с разных улиц, льются все новые и новые потоки и объединяются в шипящий, сверкающий кольцами водоворот. Резервуар заполняется от стены до стены, доверху, и поток направляется в сторону океана — океан его к себе притягивает! Вьются, переплетаясь, многие течения. Десять тысяч водостоков поглощают нечистые сливы, бумагу, всякий мусор. И вода добирается до тех крохотных сухих ниш, о которых я тебе говорила. Она медленно затопляет тех двоих — высохших и мертвых, будто японские цветы. — Анна стиснула ладони и медленно, один за другим, переплела пальцы. — Вода их пропитывает. Сначала приподнимается рука женщины. Чуть-чуть всколыхнувшись. Кисть руки — единственная живая часть ее тела. Потом распрямляется вся рука и одна нога. А ее волосы… — Анна притронулась к собственным волосам, падавшим ей на плечи. — Ее волосы расправляются и распускаются в воде, точно цветок. Ее голубые веки сомкнуты…

В комнате становилось все темнее, Джульет не отрывалась от шитья, Анна же продолжала без умолку рассказывать обо всем, что виделось ей в воображении. По ее словам, вода поднялась и увлекла женщину с собой: та свободно развернулась и выпрямилась в водостоке во весь рост — мертвая и безучастная.

— Вода неравнодушна к этой женщине — и она предоставляет воде делать с ней, что заблагорассудится. Все понятия приносит ей вода. Женщина пролежала тихо и недвижно так долго — и она готова жить снова, любой жизнью, какой захочет наделить ее вода.

А где-то в другом месте мужчина тоже распрямился в воде. Анна рассказывала и об этом: как течение, медленно его увлекая, медленно увлекало и ее — друг к дружке, пока они не встретились.

— Вода открывает им глаза. Теперь зрение к ним вернулось, но друг друга они не видят. Они кружат в воде, не соприкасаясь. — Анна с закрытыми глазами слегка поводила головой. — Они следят друг за другом, но способны пользоваться только теми мышцами, которые дала им вода. Они излучают фосфорическое сияние. И улыбаются. Вот — их руки соединились. — Анна помедлила, глубоко вздохнула и задумалась, трогая кончиками пальцев правой руки пальцы левой. — Волна — волна заставляет их соприкоснуться. Они сталкиваются. Отдаляются. Сталкиваются снова. Легонько. Сначала касаются руками. Потом ногами. И потом — телами.

Джульет наконец отложила шитье и строго поглядела на сестру. В полутемной комнате слышался только мерный шум дождя.

— Они кружатся, — тихо шептала Анна, медленно водя пальцами по воздуху. — Сталкиваются, легонько. Поворачиваются. Вертятся. Ударяются слегка головами, губы их едва соприкасаются. Много-много раз их бледные вытянутые тела слегка ударяются друг о друга, много раз.

— Анна!

— Они плавают друг над другом и меняются местами. Течение их сближает, а потом разъединяет. Туда и сюда. — Анна показала жестами как. — Это совершенная любовь, она лишена всякого «я» — только два тела, несомые водой, а вода очищает их и устраняет все изъяны. В такой любви нет ничего низкого.

— Дурной твой язык! — воскликнула ее сестра.

— Да нет же, ничего дурного в этом нет, — возразила Анна, на миг обернувшись. — Они ведь ни о чем не думают, разве нет? Просто они там, далеко внизу, в глубине, им там спокойно и заботиться не о чем. Плещутся, будто детки в ванне.

Анна, наложив правую руку на левую, медленно и бережно переплела дрогнувшие пальцы. Тусклый осенний свет, проникавший в комнату через залитое дождем окно, казался на ее пальцах струившейся блеклой водой, в толщу которой они были погружены и поочередно перебегали один над другим. Недолгая греза подходила к концу.

— Он — высокий и невозмутимый, с раскрытыми ладонями. — Анна показала, какой он высокий и как непринужденно выглядит в воде. — Она — маленькая, тихая, расслабленная. — Анна неторопливо провела правой рукой по левой. — Им обоим так чудесно, спешить некуда, времени хоть отбавляй, они это знают. — Анна выставила руки перед собой, завороженно на них глядя. Бросила взгляд на сестру, продолжая держать руки на весу. — Всегда лучше любить, когда любить можно долго, заботливо, не сломя голову. Они там могут любить сколько угодно и заботиться друг о дружке, потому как их никто не видит, некому на них прикрикнуть или изругать. Никто им не помешает. Разве что клочья бумаги проплывут мимо — или журнал какой-нибудь. Но даже если вдруг кто-то на них наткнется — они ведь мертвые!

Анну, казалось, очень обрадовало заново сделанное ею открытие. Она посмотрела на свои белые руки:

— Они мертвые, пойти им некуда, и никто им ничего не скажет. Они и ухом не поведут, если их заметят и закричат: «Гляньте! Мужчина и женщина, совсем голые, оба в воде — ну не ужас ли?» — Анна тихонько рассмеялась. — Они просто-напросто останутся у себя в воде, беспечно кружась один вокруг другого, и какое им дело, что о них скажут, кто как поглядит, и совсем не важно, кто именно — даже родители или, допустим, сестры. — Анна кивнула в сторону Джульет. — Помнишь этот детский стишок — как там? «Не боюсь я ремня, мне порка — чихня, и тебе не прикончить меня!» Только для этих мужчины и женщины иначе: «Тебе нас не воскресить!» Их надо было бы воскресить, оживить еще до того, как им скажут, что они грешны и порочны. Но никому это не под силу, слишком поздно. И в этом-то вся прелесть! И вот они там, ничто их не касается и ничто не тревожит, их тайное убежище — глубоко под землей, в недрах водостока, где их постоянно носит туда-сюда. Они касаются друг друга руками и губами, а когда попадают в створ на перекрестке улиц, течение бросает их навстречу — и вода обжигает их холодом! — Анна захлопала в ладоши. — Их ударяет об стену. Так они застывают на месте, прижатые друг к дружке — может быть, на целый час, а течение их слегка покачивает, и все распрекрасно. А потом… — Анна разъединила руки. — Потом, быть может, они путешествуют вместе, рука об руку, то всплывая, то погружаясь, беспечно и привольно, под всеми улицами, выделывая шальные антраша, когда их увлечет внезапный поток — она походит на вспышку белого огня, и он тоже. — Анна раскинула руки; окно окатывали дождевые брызги. — И вот они несутся по течению к морю, через весь город, по одному тоннелю и по другому, улица за улицей — Дженеси-авеню, Креншо, Эдмонд-Плейс, Вашингтон, Мотор-Сити, набережная, — и вот наконец оказываются в океане. Могут теперь направиться куда пожелают, по всему белому свету, на самой глубине, а позже вернуться обратно: через впускной шлюз водостока снова проплыть под городом, под дюжиной табачных лавочек и под четырьмя дюжинами винных, под шестью дюжинами бакалейных магазинов и под десятком театров, под железнодорожным вокзалом и под сто первым шоссе, под ногами тридцати тысяч прохожих, которые даже понятия не имеют и в жизни не думают о водостоке. — Голос Анны дрогнул, но вскоре снова выровнялся. — А потом — время идет, гром над улицей стихает. Дождь прекращается. Влажный сезон окончен. В тоннелях сверху покапает — и перестанет. Вода убывает. — Анна выглядела огорченной: казалось, это очень ее печалит. — Река впадает в океан. Мужчина с женщиной чувствуют, что вода мало-помалу опускает их на дно. И вот они там. — Анна в несколько приемов опустила руки на колени и с грустью, не отводя глаз, в них всмотрелась. — Они соприкасаются ногами, но из ног уходит жизнь, которую давала им вода извне. Они соприкасаются коленями и бедрами, но вот спадающая вода укладывает их рядом, бок о бок, и постепенно исчезает, а тоннель пересыхает. Остаются только маленькие лужицы и мокрые обрывки бумаги. И оба они так и лежат. Слабо и довольно улыбаясь. Они не шевелятся и совсем не стыдятся. Как детки, лежат рядом на сухом полу, и кожа у них тоже высыхает. Они едва-едва касаются друг друга. А наверху, по всему миру, светит солнце. Они лежат в темноте — и засыпают, до следующего раза. До следующего дождя. — Руки Анны лежали у нее на коленях, раскрытыми ладонями вверх. — Чудной мужчина, чудная женщина, — пробормотала она. Наклонила голову и крепко зажмурилась. Потом вдруг выпрямилась и впилась взглядом в сестру. — А ты знаешь, кто этот мужчина? — едко спросила она.

Джульет не ответила: уже минут пять она пораженно следила за сестрой. Губы у нее побелели, рот приоткрылся. Анна перешла на крик:

— Этот мужчина — Фрэнк, вот кто! А я — та самая женщина!

— Анна!

— Да, Фрэнк, и он там — внизу!

— Но Фрэнка нет, уже не первый год, и он точно не там, внизу, Анна!

Теперь Анна заговорила, не обращаясь по отдельности ни к кому, а словно бы ко всем сразу — к Джульет, к окну, к стене, к улице.

— Бедный Фрэнк! — со слезами восклицала она. — Я знаю — он ушел именно туда. В этом мире ему нигде не было места. Его матушка портила ему жизнь как только могла! Он увидел водосток и понял, какое это чудесное тайное убежище и что оттуда можно попасть в океан и странствовать по всему миру: все равно что вернуться в материнскую утробу, где было так уютно и укромно и где никто к тебе не придирается. О, бедный Фрэнк. И бедная, бедная Анна — никого у меня нет, кроме сестры. Ах, Джул, ну почему все так вышло — и почему я не удержала Фрэнка, пока он был тут! Но если бы я старалась его не отпустить, он бы взбунтовался — и я тоже, а тогда Фрэнк перепугался бы до смерти и удрал, как мальчишка, а я бы его возненавидела, если бы он ко мне притронулся. Господи, Джул, на что мы годимся!

— Прекрати сейчас же — слышишь, прекрати сию же минуту!

— Дождь идет уже три дня, и все это время я просидела здесь — и думала, думала. И когда сообразила, что Фрэнк там, внизу, то поняла, что ему там самое место, а когда открыла кран на кухне, то услышала, как он зовет меня оттуда — из водостока, голос его доносился по нескончаемым металлическим трубам, он меня звал и звал. А когда мылась утром в ванной, он выглянул из-за сетки в душе и увидел меня. Мне пришлось срочно намылиться! Я видела, как за сеткой блестел его глаз!

— Мыльный пузырь! — гневно бросила Джульет.

— Нет, глаз.

— Капля воды.

— Нет, глаз Фрэнка!

— Шарнир, гайка, винтик.

— Зоркий, прекрасный глаз Фрэнка!

— Анна!

Анна съежилась в углу возле окна, держась за него одной рукой, и беззвучно заплакала.

— Ну что, ты всё? — послышался спустя какое-то время голос сестры.

— Что «всё»?

— Если успокоилась, то помоги мне это закончить, а то мне ввек не разделаться.

Анна подняла голову: лицо у нее было бледным и ничего не выражало. Джульет смотрела на нее с легким нетерпением. Нетерпение легкое, но в нем сквозила такая настойчивость, что противиться было невозможно. Нечего было возразить, нечему сопротивляться. Но эта настойчивость — мягкая, ненавязчивая — длилась бесконечно, год за годом.

Анна встала и со вздохом шагнула к сестре:

— Что я должна сделать?

— Вот здесь и здесь, — показала ей Джульет.

— Хорошо, — кивнула Анна и уселась с шитьем у холодного окна, за которым по-прежнему не прекращался дождь.

Ее пальцы проворно управлялись с иголкой и ниткой, но думала она о том, как темно сейчас на улице, и как темно в комнате, и как трудно стало разглядеть круглую чугунную крышку водостока. В непроглядной черноте позднего вечера вспыхивали неяркие отблески и отсветы. В паутине дождя с треском сверкнула молния.

Прошло полчаса. Сонная Джульет сняла очки, положила их рядом с шитьем, откинула голову на спинку кресла и на миг задремала. Секунд тридцать спустя — не больше — она услышала, как яростно хлопнула входная дверь, в дом ворвался ветер, послышались торопливые шаги по дорожке: кто-то опрометью спешил на черную улицу.

— Что там такое? — Джульет выпрямилась, нашаривая очки. — Кто там? Анна, к нам кто-то приходил? — Она уставилась на пустое сиденье у окна, где только что была Анна. — Анна! — крикнула она, вскочила на ноги и выбежала в прихожую.

Входная дверь была распахнута, дождь просачивался в дверной проем тончайшей туманной взвесью.

— Она, наверное, выскочила погулять, — проговорила Джульет, вглядываясь в мокрую черноту. — И вот-вот вернется. Правда ведь, ты сейчас вернешься — Анна, дорогая? Анна, откликнись, ты вправду через минутку вернешься, дорогая моя сестричка?

На улице приподнялась и со стуком захлопнулась крышка канализационного люка.

Дождь что-то нашептывал улице всю ночь, падая на плотно закрытую крышку водостока.


@темы: фантастика, я фанат!, литература

22:28 

....Л. Петрушевская . Сказочка.

Был замечен скрывающимся
ПУСЬКИ БЯТЫЕ
(1984)

Сяпала Калуша с Калушатами по напушке. И увазила Бутявку, и волит:
- Калушата! Калушаточки! Бутявка!
Калушата присяпали и Бутявку стрямкали. И подудонились.
А Калуша волит:
- Оее! Оее! Бутявка-то некузявая!
Калушата Бутявку вычучили.
Бутявка вздребезнулась, сопритюкнулась и усяпала с напушки.
А Калуша волит калушатам:
- Калушаточки! Не трямкайте бутявок, бутявки дюбые и зюмо-зюмо некузявые.
От бутявок дудонятся.
А Бутявка волит за напушкой:
- Калушата подудонились! Зюмо некузявые! Пуськи бятые!

@темы: литература

23:55 

...Дж. Уиндем "Хризалиды"

Был замечен скрывающимся
Неплохо. Но в принципе, ничего особенного. По нынешнему времени - так вообще. Конечно, стоит делать поправку на то, что написан роман в 1955 году. И возможно, тогда тема романа и была откровением. Однако, сейчас описанием общества, в котором установлена некая "норма", которой должны соответствовать все его члены, в противном же случае индивидуум с отклонением подлежит уничтожению или изгнанию, никого не удивишь.
Сюжет повествования линейный; неожиданностей не преподносит. Хорошо почитать эту книгу с ностальгической точки зрения, повспоминать отцов-основателей НФ. Ну и когда время есть свободное. Но не более.
Сейчас начала читать "Кракен пробуждается" - возлагаю на него надежды) Может, он окажется лучше)

@темы: литература

22:56 

...Рэй Брэдбери "Ревун" . Великий рассказ

Был замечен скрывающимся
РЕВУН

Среди холодных волн, вдали от суши, мы каждый вечер ждали, когда
приползет туман. Он приползал, и мы - Макдан и я - смазывали латунные
подшипники и включали фонарь на верху каменной башни. Макдан и я, две птицы
в сумрачном небе...
Красный луч... белый... снова красный искал в тумане одинокие суда. А не
увидят луча, так ведь у нас есть еще Голос - могучий низкий голос нашего
Ревуна; он рвался, громогласный, сквозь лохмотья тумана, и перепуганные
чайки разлетались, будто подброшенные игральные карты, а волны дыбились,
шипя пеной.
- Здесь одиноко, но, я надеюсь, ты уже свыкся? - спросил Макдан.
- Да,- ответил я.- Слава богу, ты мастер рассказывать.
- А завтра твой черед ехать на Большую землю.- Он улыбался.- Будешь
танцевать с девушками, пить джин.
- Скажи, Макдан, о чем ты думаешь, когда остаешься здесь один?
- О тайнах моря.- Макдан раскурил трубку.
Четверть восьмого. Холодный ноябрьский вечер, отопление включено, фонарь
разбрасывает свой луч во все стороны, в длинной башенной глотке ревет
Ревун. На берегу на сто миль ни одного селения, только дорога с редкими
автомобилями, одиноко идущая к морю через пустынный край, потом две мили
холодной воды до нашего утеса и в кои-то веки далекое судно.
- Тайны моря.- задумчиво сказал Макдан.- Знаешь ли ты, что океан -
огромная снежинка, величайшая снежинка на свете? Вечно в движении, тысячи
красок и форм, и никогда не повторяется. Удивительно! Однажды ночью, много
лет назад, я сидел здесь один, и тут из глубин поднялись рыбы, все рыбы
моря. Что-то привело их в наш залив, здесь они стали, дрожа и переливаясь,
и смотрели, смотрели на фонарь, красный - белый, красный - белый свет над
ними, и я видел странные глаза. Мне стало холодно. До самой полуночи в море
будто плавал павлиний хвост. И вдруг - без звука - исчезли, все эти
миллионы рыб сгинули. Не знаю, может быть, они плыли сюда издалека на
паломничество? Удивительно! А только подумай сам, как им представлялась
наша башня: высится над водой на семьдесят футов, сверкает божественным
огнем, вещает голосом исполина. Они больше не возвращались, но разве не
может быть, что им почудилось, будто они предстали перед каким-нибудь
рыбьим божеством?
У меня по спине пробежал холодок. Я смотрел на длинный серый газон моря,
простирающийся в ничто и в никуда.
- Да-да, в море чего только нет...-Макдан взволнованно пыхтел трубкой,
часто моргая. Весь этот день его что-то тревожило, он не говорил - что
именно.- Хотя у нас есть всевозможные механизмы и так называемые субмарины,
но пройдет еще десять тысяч веков, прежде чем мы ступим на землю подводного
царства, придем в затонувший мир и узнаем 'настоящий страх. Подумать
только: там, внизу, все еще 300000 год до нашей эры! Мы тут трубим во все
трубы, отхватываем друг у друга земли, отхватываем друг другу головы, а они
живут в холодной пучине, двенадцать миль под водой, во времена столь же
древние, как хвост какой-нибудь кометы.
- Верно, там древний мир.
- Пошли. Мне нужно тебе кое-что сказать, сейчас самое время.
Мы отсчитали ногами восемьдесят ступенек, разговаривая, не спеша. Наверху
Макдан выключил внутреннее освещение, чтобы не было отражения в толстых
стеклах. Огромный глаз маяка мягко вращался, жужжа, на смазанной оси. И
неустанно каждые пятнадцать секунд гудел Ревун.
- Правда, совсем как зверь.- Макдан кивнул своим мыслям.- Большой
одинокий зверь воет в ночи. Сидит на рубеже десятка миллиардов лет и ревет
в Пучину: "Я здесь. я здесь, я здесь..." И Пучина отвечает-да-да, отвечает!
Ты здесь уже три месяца, Джонни, пора тебя подготовить. Понимаешь,- он
всмотрелся в мрак и туман,- в это время года к маяку приходит гость.
- Стаи рыб, о которых ты говорил?
- Нет, не рыбы, нечто другое. Я потому тебе не рассказывал, что боялся -
сочтешь меня помешанным. Но дальше ждать нельзя: если я верно пометил
календарь в прошлом году, то сегодня ночью оно появится. Никаких
подробностей - увидишь сам. Вот, сиди тут. Хочешь, уложи утром барахлишко,
садись на катер, отправляйся на Большую землю, забирай свою машину возле
пристани на мысу, кати в какой-нибудь городок и жги свет по ночам - я ни о
чем тебя не спрошу и корить не буду. Это повторялось уже три года, и
впервые я не один - будет кому подтвердить. А теперь жди и смотри.
Прошло полчаса, мы изредка роняли шепотом несколько слов. Потом устали
ждать, и Макдан начал делиться со мной своими соображениями. У него была
целая теория насчет Ревуна.
- Однажды, много лет назад, на холодный сумрачный берег пришел человек,
остановился, внимая гулу океана, и сказал: "Нам нужен голос, который кричал
бы над морем и предупреждал суда; я сделаю такой голос. Я сделаю голос,
подобный всем векам и туманам, которые когда-либо были; он будет как пустая
постель с тобой рядом ночь напролет, как безлюдный дом, когда отворяешь
дверь, как голые осенние деревья. Голос, подобный птицам, что улетают,
крича, на юг, подобный ноябрьскому ветру и прибою у мрачных, угрюмых
берегов. Я сделаю голос такой одинокий, что его нельзя не услышать, и
всякий, кто его услышит, будет рыдать в душе, и очаги покажутся еще жарче,
и люди в далеких городах скажут: "Хорошо, что мы дома". Я сотворю голос и
механизм, и нарекут его Ревуном, и всякий, кто его услышит, постигнет тоску
вечности и краткость жизни".
Ревун заревел.
- Я придумал эту историю,- тихо сказал Макдан,- чтобы объяснить, почему
оно каждый год плывет к маяку. Мне кажется, оно идет на зов маяка...
- Но... - заговорил я.
- Шшш! - перебил меня Макдан.- Смотри!
Он кивнул туда, где простерлось море.
Что-то плыло к маяку.
Ночь, как я уже говорил, выдалась холодная, в высокой башне было холодно,
свет вспыхивал и гас, и Ревун все кричал, кричал сквозь клубящийся туман.
Видно было плохо и только на небольшое расстояние, но так или иначе вот
море, море, скользящее по ночной земле, плоское, тихое, цвета серого ила,
вот мы, двое, одни в высокой башне, а там, вдали, сперва морщинки, затем
волна, бугор, большой пузырь, немного пены.
И вдруг над холодной гладью - голова, большая темная голова с огромными
глазами и шея. А затем нет, не тело, а опять шея, и еще и еще! На сорок
футов поднялась над водой голова на красивой тонкой темной шее. И лишь
после этого из пучины вынырнуло тело, словно островок из черного коралла,
мидий и раков. Дернулся гибкий хвост. Длина туловища от головы до кончика
хвоста была, как мне кажется, футов девяносто - сто.
Не знаю, что я сказал, но я сказал что-то.
- Спокойно, парень, спокойно,- прошептал Макдан.
- Это невозможно! - воскликнул я.
- Ошибаешься, Джонни, это мы невозможны. Оно все такое же, каким было
десять миллионов лет назад. Оно не изменялось. Это мы и весь здешний край
изменились, стали невозможными. Мы!
Медленно, величественно плыло оно в ледяной воде, там, вдали. Рваный
туман летел над водой, стирая на миг его очертания. Глаз чудовища ловил,
удерживал и отражал наш могучий луч, красный - белый, красный - белый.
Казалось, высоко поднятый круглый диск передавал послание древним шифром.
Чудовище было таким же безмолвным, как туман, сквозь который оно плыло.
- Это какой-то динозавр! - Я присел и схватился за перила.
- Да, из их породы.
- Но ведь они вымерли!
- Нет, просто ушли в пучину. Глубоко-глубоко, в глубь глубин, в Бездну. А
что, Джонни, правда, выразительное слово, сколько в нем заключено: Бездна.
В нем весь холод, весь мрак и вся глубь на свете.
- Что же мы будем делать?
- Делать? У нас работа, уходить нельзя. К тому же здесь безопаснее, чем в
лодке. Пока еще доберешься до берега, а этот зверь длиной с миноносец и
плывет почти так же быстро,
- Но почему, почему он приходит именно сюда?
В следующий миг я получил ответ.
Ревун заревел.
И чудовище ответило.
В этом крике были миллионы лет воды и тумана. В нем было столько боли и
одиночества, что я содрогнулся. Чудовище кричало башне. Ревун ревел.
Чудовище закричало опять. Ревун ревел. Чудовище распахнуло огромную
зубастую пасть, и из нее вырвался звук, в точности повторяющий голос
Ревуна. Одинокий,. могучий, далекий-далекий. Голос безысходности,
непроглядной тьмы, холодной ночи, отверженности. Вот какой это был звук.
- Ну,- зашептал Макдан,- теперь понял, почему оно приходит сюда?
Я кивнул.
- Целый год, Джонни, целый год несчастное чудовище лежит в пучине, за
тысячи миль от берега, на глубине двадцати миль, и ждет. Ему, быть может,
миллион лет, этому одинокому зверю. Только представь себе: ждать миллион
лет. Ты смог бы?
Может, оно последнее из всего рода. Мне так почему-то кажется. И вот пять
лет назад сюда пришли люди и построили этот маяк. Поставили своего Ревуна,
и он ревет, ревет над Пучиной, куда, представь себе, ты ушел, чтобы спать и
грезить о мире, где были тысячи тебе подобных; теперь же ты одинок, совсем
одинок в мире, который н.е для тебя, в котором нужно прятаться. А голос
Ревуна то зовет, то смолкнет, то зовет, то смолкнет, и ты просыпаешься на
илистом дне Пучины, и глаза открываются, будто линзы огромного
фотоаппарата, и ты поднимаешься медленномедленно, потому что на твоих
плечах груз океана, огромная тяжесть. Но зов Ревуна, слабый и такой
знакомый, летит за тысячу миль, пронизывает толщу воды, и топка в твоем
брюхе развивает пары, и ты плывешь вверх, плывешь медленномедленно.
Пожираешь косяки трески и мерлана, полчища медуз и идешь выше, выше всю
осень, месяц за месяцем, сентябрь, когда начинаются туманы, октябрь, когда
туманы еще гуще, и Ревун все зовет, и в конце ноября, после того как ты изо
дня в день приноравливался к давлению, поднимаясь в час на несколько футов,
ты у поверхности, и ты жив. Поневоле всплываешь медленно: если подняться
сразу, тебя разорвет. Поэтому уходит три месяца на то, чтобы всплыть, и еще
столько же дней пути в холодной воде отделяет тебя от маяка. И вот,
наконец, ты здесь - вон там, в ночи, Джонни,- самое огромное чудовище,
какое знала Земля. А вот и маяк, что зовет тебя, такая же длинная шея
торчит из воды и как будто такое же тело, но глав,ное-точно такой же голос,
как у тебя. Понимаешь, Джонни, теперь понимаешь?
Ревун взревел.
Чудовище отозвалось.
Я видел все, я понимал все: миллионы лет одинокого ожидания - когда же,
когда вернется тот, кто никак не хочет вернуться? Миллионы лет одиночества
на дне моря, безумное число веков в Пучине, небо очистилось от летающих
ящеров, на материке высохли болота, лемуры и саблезубые тигры отжили свой
век и завязли в асфальтовых лужах, и на пригорках белыми муравьями
засуетились люди.
Рев Ревуна.
- В прошлом году,- говорил Макдан,- эта тварь всю ночь проплавала в море,
круг за кругом, круг за кругом. Близко не подходила - недоумевала, должно
быть. Может, боялась. И сердилась: шутка ли, столько проплыть! А наутро
туман вдруг развеялся, вышло яркое солнце, и небо было синее, как на
картине. И чудовище ушло прочь от тепла и молчания, уплыло и не вернулось.
Мне кажется, оно весь этот год все думало, ломало себе голову...
Чудовище было всего лишь в ста ярдах от нас, оно кричало, и Ревун кричал.
Когда луч касался глаз зверя, получалось огонь - лед, огонь - лед.
- Вот она, жизнь,- сказал Макдан.- Вечно все то же: один ждет другого, а
его нет и нет. Всегда кто-нибудь любит сильнее, чем любят его. И наступает
час, когда тебе хочется уничтожить то, что ты любишь, чтобы оно тебя больше
не мучило.
Чудовище понеслось на маяк.
Ревун ревел.
- Посмотрим, что сейчас будет,- сказал Макдан, И он выключил Ревун.
Наступила тишина, такая глубокая, что мы слышали в стеклянной клетке, как
бьются наши сердца, слышали медленное скользкое вращение фонаря.
Чудовище остановилось, оцепенело. Его глазищи-прожекторы мигали. Пасть
раскрылась и издала ворчание, будто вулкан. Оно повернуло голову в одну,
другую сторону, словно искало звук, канувший в туман. Оно взглянуло на
маяк. Снова заворчало. Вдруг зрачки его запылали. Оно вздыбилось, колотя
воду, и ринулось на башню с выражением ярости и муки в огромных глазах.
- Макдан! - вскричал я.- Включи Ревун!
Макдан взялся за рубильник. В тот самый миг, когда он его включил,
чудовище снова поднялось на дыбы. Мелькнули могучие лапищи и блестящая
паутина рыбьей кожи между пальцевидными отростками, царапающими башню.
Громадный глаз в правой части искаженной страданием морды сверкал передо
мной, словно котел, в который можно упасть, захлебнувшись криком. Башня
содрогнулась. Ревун ревел; чудовище ревело.
Оно обхватило башню и скрипнуло зубами по стеклу; на нас посыпались
осколки.
Макдан поймал мою руку.
- Вниз! Живей!
Башня качнулась и подалась. Ревун и чудовище ревели. Мы кубарем
покатились вниз по лестнице.
- Живей!
Мы успели - нырнули в подвальчик под лестницей в тот самый миг, когда
башня над нами стала разваливаться.
Тысячи ударов от падающих камней, Ревун захлебнулся.
Чудовище рухнуло на башню. Башня рассыпалась. Мы стояли молча, Макдан и
я, слушая, как взрывается наш мир.
Все. Лишь мрак и плеск валов о груду битого камня.
И еще...
- Слушай,- тихо произнес Макдан.- Слушай.
Прошла секунда, и я услышал. Сперва гул вбираемого воздуха, затем жалоба,
растерянность, одиночество огромного зверя, который, наполняя воздух
тошнотворным запахом своего тела, бессильно лежал над нами, отделенный от
нас только слоем кирпича. Чудовище кричало, задыхаясь. Башня исчезла.
Свет исчез. Голос, звавший его через миллионы лет, исчез.
И чудовище, разинув пасть, ревело, ревело могучим голосом Ревуна. И суда,
что в ту ночь шли мимо, хотя не видели света, не видели ничего, зато
слышали голос и думали: "Ага, вот он, одинокий голос Ревуна в Лоунсам-бэй!
Все в порядке. Мы прошли мыс".
Так продолжалось до утра.
Жаркое желтое солнце уже склонялось к западу, когда спасательная команда
разгребла груду камней над подвалом.
- Она рухнула, и все тут,- мрачно сказал Макдан.- Ее потрепало волнами,
она и рассыпалась.
Он ущипнул меня за руку.
Никаких следов. Тихое море, синее небо. Только резкий запах водорослей от
зеленой жижи на развалинах башни и береговых скалах. Жужжали мухи.
Плескался пустынный океан.
На следующий год поставили новый маяк, но я к тому времени устроился на
работу в городке, женился и у меня был уютный, теплый домик, окна которого
золотятся в осенние вечера, когда дверь заперта, а из трубы струится дымок.
А Макдан стал смотрителем нового маяка, сооруженного по его указаниям из
железобетона.
- На всякий случай,- объяснял он.
Новый маяк был готов в ноябре. Однажды поздно вечером я приехал один на
берег, остановил машину и смотрел на серые волны, слушал голос нового
Ревуна: раз... два... три... четыре раза в минуту, далеко в море,
один-одинешенек.
Чудовище?
Оно больше не возвращалось.
- Ушло,- сказал Макдан.- Ушло в Пучину. Узнало, что в этом мире нельзя
слишком крепко любить. Ушло вглубь, в Бездну, чтобы ждать еще миллион лет.
Бедняга! Все ждать, и ждать, и ждать... Ждать.
Я сидел в машине и слушал. Я не видел ни башни, ни луча над Лоунсам-бэй.
Только слушал Ревуна, Ревуна, Ревуна. Казалось, это ревет чудовище.
Мне хотелось сказать что-нибудь, но что?



@темы: я фанат!, я поклоняюсь Брэдбери, литература

"Малдер и Скалли нам все рассказали..."

главная